Книга Сдавайся Капитан, это Любовь, страница 25 – Ольга Дашкова

Медленно, стараясь не делать резких движений, которые голова немедленно наказывала болью, приподнялась на локте и, подняв одеяло, осмотрела простыню. Она была с принтом красных маков на белом фоне.

Неожиданный выбор для человека с таким количеством правил. Простыня была смята, но это могло означать просто то, что я спала беспокойно.

Могло. Но не обязательно означало.

Попыталась прислушаться к собственному телу с той тщательностью, с которой прислушиваются к важному сообщению при плохом соединении. Голова болит. Во рту пересохло. Мышцы немного ватные. В остальном…

В остальном ничего такого, что говорило бы о том, что ночь была продуктивной в определенном смысле. Никаких характерных ощущений. Никакой специфической болезненности, про которую подруги говорили разное, но сходились в одном: незаметно не бывает.

Девственность вот так не теряют, чтобы потом об этом не вспомнить. Значит, скорее нет, чем да.

Скорее всего.

Выпила стакан воды залпом, не думая ни о чем, кроме того, как сильно хотела пить. Вода была комнатной температуры и стояла явно давно. То есть кто-то поставил ее заранее. Для меня.

Это мило. Это очень мило. Я ненавижу, что это мило.

Одеяло было большим, я завернулась в него, как в тогу, и встала. Голова немедленно сообщила свое мнение об этом решении. Переждала головокружение, держась за спинку кровати, потом пошла в соседнюю комнату.

Дом Буровых я знала, бывала здесь с мамой несколько раз, но давно, еще когда здесь жил первый хозяин. Небольшой, крепкий, с деревянными полами. Гостиная пустая, на кухне чисто, самовар блестит. Никакой одежды на виду. Никакого телефона.

Обошла все дважды. Ни сарафана, ни кед, ни сумки с телефоном.

Прекрасно. Я голая, завернутая в чужое одеяло с красными маками, без телефона и без понятия, что было после озера.

Про озеро я помнила. Мы пришли, была ночь, вода блестела, я сказала что-то умное про отражение луны. Потом… потом было что-то еще, но что именно? Картинка обрывалась, как плохо загруженное видео.

Вышла на крыльцо.

Утро встретило меня ярким, безжалостным солнцем, совершенно не интересующимся тем, как я себя чувствую. Зажмурилась и простояла так секунды три, привыкая.

Потом открыла глаза.

Дмитрий был на лужайке перед домом в одних боксерах и медленно, ровно делал отжимания, с той точностью, которая бывает у людей, для которых это давно не упражнение, а просто фоновый режим работы организма.

Я стояла на крыльце, завернутая в одеяло, и смотрела на капитана Бурова, который делал отжимания в трусах, а сама в это время была без трусов. Это была неплохая картинка. Это была очень хорошая картинка. Мне не следовало так думать.

В пруду у забора плескался Антон с товарищами. Гуси жили своей размеренной гусиной жизнью, не зная ни медовухи, ни красных маков, ни похмелья.

Повезло.

Дмитрий поднял голову, увидел меня. Закончил подход, не прерываясь, что уже характеристика, и встал.

— Доброе утро.

— Доброе. Где моя одежда?

— Сохнет.

— Что значит «сохнет»?

— Значит, она мокрая была. Теперь сушится.

— И трусы?

— Я бы не назвал это трусами.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня с тем абсолютно невозмутимым выражением, которое у него всегда и из-за которого невозможно ничего прочитать.

— Ты снял с меня то, что не может называться трусами?