Книга Сдавайся Капитан, это Любовь, страница 41 – Ольга Дашкова

Мы старались вести себя нормально. Это получалось примерно так же хорошо, как у Антона получалось вести себя тихо в присутствии новых людей.

За обедом я три раза слишком резко отдернула руку, когда наши с Дмитрием пальцы случайно соприкоснулись над тарелкой с салатом.

Дима два раза посмотрел на меня дольше, чем требовалось для нейтрального разговора про погоду. Один раз мы оба одновременно потянулись за солонкой и одновременно отшатнулись с фразой «извини, бери первая/первый», что само по себе уже было подозрительным синхронным явлением.

Баба Клава, разумеется, присутствовала. Пришла «поздороваться с молодоженами» и осталась обедать, потому что свежий борщ сам себя не съест, а она была готова взять эту миссию на себя.

— Раечка, — сказала она, отламывая хлеб, — а ты заметила, как детки переглядываются?

— Клавдия Петровна, — я попыталась ее остановить.

— Молчи, я с матерью разговариваю, — она повернулась к маме. — Они тут все время ходили друг к другу через забор, я сама видела. То он у нее чай пьет, то она у него на крыльце сидит. Я уж думала свечку держать, но решила — пусть сами.

— Баба Клава! — я почувствовала, как горят щеки.

— А что я такого сказала? — она невинно пожала плечами и продолжила есть борщ с таким видом, словно выполняла важную информационную миссию.

Мама посмотрела на меня. Потом на Дмитрия. Потом снова на меня.

— Ника, — сказала тихо, без осуждения, просто с интересом, — давай после обеда поговорим?

Это было неизбежно. Деревня маленькая. Баба Клава — ее главное СМИ. Скрыть что-либо здесь так же реально, как спрятать слона в спичечном коробке.

После обеда мама позвала меня на кухню якобы помочь с мытьем посуды, хотя обычно мама мыла посуду сама и никого не звала, считая, что лучше сделает быстрее без помощников.

— Расскажешь? — спросила, передавая мне тарелку.

— Что именно?

— Никуша, — она посмотрела на меня тем взглядом, который видел меня насквозь с детства. — Я твоя мать. Я вижу.

Вздохнула и рассказала.

Не все — кое-что осталось за кадром, и я надеялась, мама не будет настаивать на подробностях, но достаточно, чтобы она поняла суть. Поезд. Ссоры. Гроза эмоций. Гусь. Баня бабы Клавы, про которую я благоразумно умолчала. Чувства, которые накопились незаметно и однажды просто оказались очень большими.

Мама слушала молча, вытирая тарелки.

— А что дальше? — спросила она, когда я закончила.

— Не знаю, мам. Я в Питер. Он на службу. Это… сложно.

Мама поставила тарелку, повернулась ко мне и взяла за руки мокрыми ладонями, но это было неважно.

— Знаешь, шесть лет назад я тоже боялась, — сказала она. — Боялась впустить кого-то снова. Боялась, что снова будет больно. Если бы Иван Миронович не оказался таким упрямым, я бы до сих пор пряталась за своими гусями и говорила всем, что мне и одной хорошо.

— Тебе не было хорошо?

— Было. Но не так, как сейчас, — она улыбнулась. — Расстояние — это не самое страшное, Ника. Самое страшное — это не попробовать, потому что страшно.

В это время за окном Иван Миронович и Дмитрий шли в сторону пруда, его отец что-то говорил, сын слушал, оба с одинаковой прямой осанкой, как два силуэта из одной военной фотографии разных лет.

— Они тоже разговаривают, — заметила мама, выглядывая в окно.

— О чем, интересно?