Книга Красные нити, страница 265 – Юлия Поспешная

Я слышала, как Карабанов, выждав, неспешно ринулся следом за мной. Его шаги звучали с мрачной вкрадчивостью, они были, словно, напоминание о том, чтобы я не думала совершать никаких «глупостей».

Я и не собиралась сейчас бежать, я почти тактильно чувствовала целящийся мне между лопаток пистолет в руках Евсея. Всё, что я хотела — это, пережить сегодняшний день и снова увидеть Мирона.

Я настороженно ступала по заледенелому снегу и уже начинала ощущать, как насыщенный январским холодом воздух заснеженного леса изменяется. Это трудно объяснить, но воздух как будто становится плотнее, как будто наполняется какой-то тяжестью и становится, словно, более упругим, вязким и тягучим.

Таким его делают витающие здесь воспоминания. Воспоминания обитают повсюду, я не всегда их вижу, но, почти, всегда чувствую и отчасти даже могу осязать.

И это место, эта покрытая холмистыми сугробами опушка, была переполнена пережитыми эмоциями и мыслями. И чем дальше я шла, тем более явно я чувствовала их.

Сквозь шум ветра я услышала нарастающий шум автомобильного двигателя. Я замерла на мгновение, глубоко и судорожно вздохнула, а затем обернулась.

В глаза мне ударил яркий свет подъезжающей машины. С нервным, частым и сбивчивым дыханием я увидела, как из остановившегося передо мной элитарного внедорожника выходят мужчина и женщина.

Я видела, как из бронзового Рендж Ровера вышел мужчина и достал из багажника автомобиля лопату. Он отошёл на несколько метров от внедорожника и начала быстро выкапывать яму.

Затем из автомобиля вышла женщина, точнее девушка, в которой я, несмотря на слепящий свет фар машины, мгновенно узнала Людмилу Гольшанскую.

Девушка держала на руках объемистый сверток из зеленого одеяла. Она подошла к яме, которую выкопал Сильвестр Гольшанский. Я услышала его жесткий и холодный голос:

— Сама или я?

— Я сама, — всхлипнув, со слезами в голосе ответила Людмила.

Елизарова осторожно спустилась вниз, в выкопанную яму и бережно опустила на её дно свёрток из одеяла.

Несмотря на завывание ветра, я отчетливо расслышала её тихий, преисполненный слёзной печали голос:

— Я всегда буду любить тебя, Мартин. Надеюсь, моя любовь будет греть тебя в твоем собачьем рае.

Затем Сильвестр помог Людмиле выбраться наверх и начал закапывать могилу Мартина, который, по-видимому, был домашним питомцем Елизаровой.

Я увидела, как, через несколько минут Сильвестр передал Людмиле свой телефон.

Внутри меня стремительно собирался и затвердевал ком пугающего осознания грядущего кошмара. Я знала, что будет дальше! Я уже это видела! Я видела эту ночь, когда Сильвестр попытался убить Людмилу! Я видела это глазами той волчицы…

Воспоминание перед моими глазами резко изменилось, рассыпалось и вновь соткалось в уже другое видение.

Я увидела её… Пошатываясь, то и дело опираясь руками на деревья, Людмила через силу шла вперёд. Она с трудом переступала ногами в глубоких сугробах. Каждый шаг давался ей с тяжким болезненным трудом и с каждым шагом жизненные силы покидали её. Медленно, багровыми каплями, её жизнь сочилась через глубокую рану, оставленную ножом Сильвестра. Темно-карминовыми, влажно блестящими «цветками» кровь Людмилы орошала снег и застывала на обледенело хрусткой поверхности.

— Людмила!!! — вой зимнего ветра разорвал гремящий яростный голос Гольшанского. — Ты подохнешь здесь! В этом лесу! Тебя даже не найдут, грязная шл**а! Дрянная ты подстилка!