Книга Неверные. Долгий путь к любви, страница 127 – Татьяна Никольская

Мы выходим из сквера, и внезапные редкие снежинки бодрят лицо. Я отпускаю руку Яны, чтобы набрать Валере: «Всё. Едем домой». Слышу в трубке его облегченный выдох: «Я видел. Вы — великолепны. Все трое».

Садимся в мою машину. Молчим первые пять минут. Потом Яна, глядя в окно, говорит:

— Он… жалкий.

Не злой, не страшный. Жалкий. И в этом одном слове — полное уничтожение всей его власти, всех его угроз.

Игорь смотрит на нее, потом на меня. В его глазах стоят слезы, которые он не выпускает. Слезы не от боли, а от невероятной, оглушительной гордости.

— Спасибо, — хрипит он, обращаясь больше к ней, чем ко мне. — За то, что… за всё.

— Не за что, пап, — отзывается она, все так же глядя в окно. Но уголок ее рта дрогнул в легкой, почти невидимой улыбке.

Я завожу мотор и выезжаю на магистраль, ведущую домой. К новой жизни, фундамент которой мы только что, все вместе, залили бетоном такой прочности, что никакому прошлому его уже не расколоть.

Горский

После звонка Николая прошло три дня. Три дня, которые Люся провела в состоянии собранной, почти хирургической готовности. Я наблюдал за ней на работе и видел, как она делает то, что всегда умела лучше всего: превращает хаос в структуру.

Сегодня выходной, и я у них в гостях.

Люся открывает дверь. Под глазами тени, но взгляд ясный и спокойный.

— Проходи, — говорит она. — Яна в своей комнате, выходит из перегрузки.

— Пусть выходит. Я с пиццей.

На кухне я раскладываю коробки, Люся достаёт тарелки. Через десять минут на пороге появляется Яна.

Она выглядит… обычно. Джинсы, растянутая футболка, растрепанный хвост. Но в ее взгляде — новое, взрослое измерение. Она смотрит на меня не как на «маминого друга», а как на человека, который тоже часть этого нового, сложного мира.

— Привет, — говорю я. — Пицца «Четыре сыра». Твоя любимая.

— Ага, спасибо, — она садится за стол, берет кусок, начинает есть с аппетитом.

На лице ни тени того конца света, который мы все ожидали увидеть после всего, что обрушилось на этого ребенка.

«Маленький боец. Как её мать», — думаю я с восхищением и теплотой.

Вечером мы сидим в гостиной. Яна в своей комнате, дверь прикрыта, оттуда доносится негромкая музыка. Люся разливает чай, и в этом домашнем, почти ритуальном действии есть что-то успокаивающее.

Я отставляю чашку.

— Люсь, я хочу предложить тебе кое-что.

Она поднимает глаза. В них — мгновенная настороженность, но не страх. Привычка быть готовой к удару.

— Если это еще одна поездка в горы, то только не зимой, — говорит она, и в голосе проскальзывает попытка шутки.

— Не поездка. Пространство.

Я делаю паузу, собирая слова. Хочу сказать то, что вынашиваю последние недели, наблюдая, как она мечется между моей квартирой и своей, как мы оба, не сговариваясь, избегаем слова «вместе» в бытовом смысле.

— Я много думаю о нас. О том, как это — всегда приходить в чужое пространство. Твоя квартира — твоя, с твоей историей, с вещами, купленными с Игорем, с памятью, в которой меня нет. Моя — моя, стерильная, безликая, которую я так и не сделал домом. Мы кочуем. — Я смотрю на нее. — А я хочу, чтобы у нас было место, которое будет нашим с нуля. Не квартира. Дом. С землей, с небом над головой. Место, где мы сможем врасти.

Она молчит. Ее лицо не выражает удивления — скорее, медленное, глубокое осознание. Как будто я произнес вслух то, о чем она сама думала, но не решалась сказать.