Книга Проиграй мне, недотрога, страница 99 – Ульяна Романова

— Янина Сергевна, красненькое, кружевное… Все, как я люблю.

— Ты только что заметил? — возмутилась я, которая все утро нервничала, собиралась и трижды переодевалась!

— Радуйся, женщина, я так сильно тебя хочу, что если бы в бабушкиных панталонах была — это ничего бы не изменило!

— В следующий раз проверим, — развеселилась я.

— А сегодня на бис наденешь красненькое? — В проеме двери появилось его счастливое лицо.

А затем — рука с моим бельем на указательном пальце.

Я молча отобрала трусики и сразу же их надела. У Тихона случился столбняк, рот приоткрылся, а глаза затянуло мечтательной дымкой.

Он сглотнул и молча вернулся в комнату, вынес мне свою футболку и остановился, скрестив руки на груди.

Я опустила взгляд на его полотенце и покраснела, вдруг ощутив каждой клеточкой кожи, что я желанна. Его взгляд и его тело реагировали на меня как на женщину, которая дорога, которую желают, которую обожают…

В груди, там, где сердце, вдруг стало тепло и светло. И не было бабочек, да и сомнений больше не осталось — ушли даже самые стойкие.

Я закусила губу, сняла полотенце, протянула его Тихону и медленно надела его футболку, слыша, как он громко втянул носом воздух. С полотенцем в руках он подошел ко мне, нежно погладил ладонью мою щеку и признался:

— Никогда меня от женщины так не уносило, Янина.

И так у него искренне это получилось, что я не нашлась с ответом. Просто сама потянулась к нему, за его рукой, чтобы трогал, гладил, обнимал…

И он трогал. Гладил. Тискал. Целовал, кормил и любил меня до поздней ночи. Танцевал со мной и снова целовал, постоянно держа в объятиях, словно боялся, что я убегу.

А ночью, когда пришло время ложиться спать, я и сама не заметила, как уснула в его руках. Крепко, спокойно и без сновидений.

Три месяца спустя

— Отойди от моего байка, засранец! — пыхтела Машка, замахиваясь ногой.

— Марья, ты три месяца пытаешься вручить мне пинок благодарности, еще ни разу не вышло, — уворачиваясь, заржал я.

— Благодарности? — у сестры задергались оба глаза. — Ты меня двое суток дома запертой держал!

Марья попыталась ударить меня по лицу. Увернулся и рявкнул:

— А ну, цыц! Дыши! Носом дыши и успокойся! Деньги нашлись, школу открываешь, что ты моросишь, как будто тебя пчела за зад укусила?

Машка остановилась с воздетым кулаком и сопела.

— Я тебе продуктов оставил, интернет оплатил, даже туалетную бумагу купил, — напомнил я про ее заточение.

— Тиша…

— Я тридцать почти один год уже Тиша, и сестра у меня все еще одна! Нехер тебе там ловить было! Все, разговор окончен. Батя где?

Мы стояли во дворе дома родителей. Приехали почти одновременно, Машка на пару минут раньше. И пока она запирала ворота, мне не посчастливилось встать возле ее драгоценного байка.

Нынче Марья воспринимала меня как прямую угрозу ее любимому транспорту и наезжала каждый раз, когда я мог это слышать. Лично, по телефону и в сообщениях.

Хрен с ней. Зато живая и все конечности на месте.

— В доме, где ему еще быть? — проворчала она, успокаиваясь.

— Значит, пойдем в дом, — решил я, — и не маши руками, боевой кролик, я и сдачи дать могу.

— Не можешь, ты девушек не бьешь, — мстительно прошипела Машка.

— Ты не женщина, ты сестра, — хмыкнул я.

Но мы оба знали, что мне совесть не позволит обидеть женщину. И уж точно я сам себе руку откушу, если даже случайно ударю представительницу прекрасного пола. Батя мне это с самого детства втолковывал настолько, что я даже с сестрой никогда в шутку не дрался.