Книга На изломе алого, страница 71 – Янина Логвин

Я никогда не страдала излишней разговорчивостью, но люди по своей сути любопытны, и к Волкову дошли слухи о моем богатом покровителе, вот только обсуждать свою жизнь я ни с кем не собиралась, и слухи все еще оставались слухами, которые он шутки ради то и дело проверял на достоверность, когда оказывался поблизости. К счастью, это случалось нечасто.

— Саша, так бы сразу и сказала, что тебе нужна квартира в центре, и что ты хочешь учиться. Я бы подсуетился. Вместе и придумали бы что-нибудь. Я всегда знал, что ты разумная девочка.

— Дядя Коля, меня все устраивает, не говорите глупости.

Но глупости он никогда не говорил, и всегда взвешивал свои решения. Я тоже. Его предложение не понравилось мне еще тогда, когда мне было семнадцать, и ему пришлось с этим считаться. Я действительно не была настолько глупой, чтобы списать все на счет его порядочности. Нет. Никто не знал наверняка, что случилось с Шевцовым, слухи вокруг ходили разные, а он побаивался моего отца, они все побаивались. Но я уважала его за то, что он когда-то не отвернулся и дал мне возможность заработать на хлеб. Поэтому поворачивалась и, вытирая руки от краски о ненужную ветошь или рабочий комбинезон, говорила его молоденькой любовнице:

— Юля, привет. Отлично выглядишь.

— Да, – расплывалась та в улыбке. С обожанием прижималась к мужчине, поправляя на себе короткую юбочку, и брезгливо косилась на мой респиратор в пол-лица. – Спасибо, Саша, ты тоже.

Что ж, такой комплимент я принять могла, как и смех Волкова, обращенный на девчонку, – рокочущий и полный едкой насмешки. Хозяина развлекала его «ручная собачка», а впрочем, едва ли Юленька что-либо в этом смехе замечала. Особенно в момент, когда Николай расстегивал для нее кошелек.

— Саша, это и правда ты все сама нарисовала? А на моей новой машинке сможешь? Даже мой портрет? Ой, я хочу, как у Риты Стиль из «Инстаграм». Чтобы крылья, мосты и я вся в цветах сакуры! Николай, правда, будет красиво?

И Волков снова громко смеялся, а я отворачивалась и возвращалась к работе.

Генрих же Соломонович смеялся тихо, очень интеллигентно и только тогда, когда был чем-то крайне доволен. Мы оба оказались с ним сдержанными, немногословными (если это не касалось вопросов искусства) и одинокими людьми, и как-то так получилось, что быстро привыкли друг к другу, почувствовав какую-то странную связь. Не то родственную, не то дружескую, но определенно заботливого и уважительного толка. Нам было спокойно вместе, ему нравилось со мной работать, он не жалел своего времени, и я, как могла и чем могла, платила ему за внимание. За человеческое тепло, так неожиданно ворвавшееся в продолжительную зиму моей жизни. Оказавшееся не призрачной сказкой и миражом, а теплым, уютным огнем родственной души. Подарком, к которому я, не сразу, но все-таки потянулась, чтобы согреться.

Я еще долго отказывалась оставаться на ночь в его огромной квартире, готовила ужин и убегала безлюдными поздними улицами домой, потому что дня не хватало, и было невозможно оторваться от зрелища, когда Генрих Соломонович сидел за мольбертом и рисовал. Я могла наблюдать за его работой часами, чувствуя себя счастливой участницей настоящего таинства, приобщенным адептом, по чьей-то доброй воле допущенным перенимать опыт и совершенствовать собственный рисунок у талантливого мастера. Художника, чье имя и работы украшали лучшие частные галереи страны. А может, и не только.