Книга На изломе алого, страница 73 – Янина Логвин

— Правильно, не объясняй, Шевцова. Нам обоим все равно, ведь так? Если сейчас скажу, что всю ночь трахался, ты порадуешься за меня?

Это как ледяная полынья или зона арктического холода, в которую окунаешься с головой, теряя способность двигаться и говорить. Даже понимать.

— Ну, чего молчишь, Чайка?

Слова даются с трудом и получаются резкими.

— Может, и порадуюсь.

— Ищу вот себе хорошую девушку, пробую. Может, распробую, а? Как считаешь? Они все такие сговорчивые и хотят быть рядом, не то что ты.

Это больно. Неожиданно больно, но ведь он прав: нам обоим должно быть все равно. Так почему на деле получается иначе. Не могу представить его с другой.

Горло тугое, словно не мое, и язык немой.

— Дурак.

Он соглашается, скользнув по мне усталым взглядом.

— Точно. Вот и я считаю, что дурак.

— Зачем тогда пришел?

Игнат встает со скамейки и подходит ближе. Не спрашивая разрешения, обнимает меня одной рукой, крепко прижимая к себе. Я чувствую запах алкоголя, пота и сигарет, и какого-то неуловимого безумства из смеси отчаяния и силы. Я чувствую тепло своего Пуха, мужское тепло и закрываю глаза. Он – моя слабость, мой сон, в котором я хочу остаться.

— Пришел сказать, что нет никого лучше тебя, Алый.

Он негрубо сжимает пальцы на моем затылке:

— Ты покрасила волосы. Теперь ты блондинка и точно хочешь моей смерти.

— Это всего лишь эксперимент, к тому же корни уже давно отросли. Что, так плохо?

— Когда-нибудь у тебя будут длинные волосы каштанового цвета. И я сам буду тебя заплетать.

— Шутишь? Я терпеть не могу длинные. И тем более косы.

— Ничего, для меня отрастишь.

— Савин, – я сама не знаю, почему, но вдруг улыбаюсь. – Ты сегодня сошел с ума?

В какой-то миг я действительно в это верю, но он серьезен.

— Не сегодня, – признается, – давно. Я знаю, что еще не время, но скоро заберу тебя домой. Тогда никто не посмеет ничего о тебе сказать, никто.

— Он – мой учитель. И хороший человек, поверь.

— Верю.

Горячее дыхание шевелит висок и как-то легко на душе в это солнечное утро, как будто и страхов нет. А может быть, их действительно нет?

— Мне нужно идти, Игнат. И тебе пора.

— А если…

— Нет. Если у меня получится, я сама к тебе приду, – внезапно для себя обещаю. – А пока – не приходи сюда, пожалуйста, это тяжело для меня.

Он отпускает руки и смотрит в глаза. Мы оба смотрим. Через секунду он уйдет, оставив меня провожать его взглядом – когда-то пухлого улыбчивого мальчишку, превратившегося в высокого красивого парня, имя которого уже у многих на устах – да, я знаю. Как и понимаю, что этому имени не нужна моя история. Но прежде отчаянно выдохнет:

— Только не люби никого, Алька! Не люби!

— Майка?

— Привет, Чайка!

Моя подруга сидит на той же лавочке, где неделю назад сидел Игнат, закинув ногу на ногу, и болтает ступней, – такая же непринужденная и ветреная, как всегда. На ней короткая юбка, летняя джинсовая куртка и босоножки с тонкими каблучками. Концы темных волос на этот раз выкрашены в лиловый цвет, а глаза спрятаны за солнцезащитными очками, но я, конечно же, сразу ее узнаю.

— Майка, неужели ты?!

Я возвращаюсь от тетки с рюкзаком полным нехитрых гостинцев и пакетом картошки в руках и очень удивляюсь тому, что вижу ее возле дома Вишневского, и тому, что она нашла меня.