Книга Банан - это всего лишь банан, страница 67 – Злата Тур

Первая мысль, которая пришла вместе с вернувшимся сознанием, была связана с чувством стыда перед Нильсом. Сколько тот его увещевал бросить опасный спорт!

— Ты что, хочешь получить закрепленный номер посмертно, как Симончелли?

Глеб только отмахивался.

— Нильс, не бухти, как бабка у подъезда. Ты прекрасно знаешь, что никто ни от чего не застрахован. Возьми Ники Хайдена! Чемпиона мира в классе Moto GP — сбила машина во время велосипедной прогулки!

Однако Нильс бухтел не зря. Невозможно долго дергать смерть за усы.

На очередных соревнованиях на вираже у мотоцикла лопнула цепь. Глеб, не справившись с управлением, вылетел с трека.

Очнулся он в палате, однако не сразу понял, что с ним. Под действием лекарств боль спрятала голову, как ядовитая змея — по поры, поэтому он ничего не чувствовал совсем. Ни границ своего тела, ни вообще его существования. Казалось, он какая-то личинка в коконе, и что из нее вылупится — неизвестно.

Хотя вскоре ему стало совершенно точно известно, что выйдет из кокона — жалкое человекоподобное существо. То, что именно жалкое, сомнений не было.

Заплаканные, словно затаившие смертельную обиду, глаза Ренаты и горестные, наполненные любовью глаза мамы, пронзительный, не позволяющий истерить, взгляд Нильса без лишних слов говорили об этом.

«В лучшем случае сможет садиться без помощи», — услышал Глеб обрывок разговора.

Тогда он, кажется, снова провалился в беспамятство.

Снова рваные куски воспоминаний.

Рената. Собранная. Глаза сухие, полные решимости.

— Глеб. Я хочу, чтоб ты остался у меня в душе как уверенный в себе, сильный мужчина. Победитель. Мне невыносимо будет видеть тебя беспомощным. Ты думаю, и сам этого не захочешь. Поэтому и хоронить себя рядом с тобой я не буду. Позже ты поймешь, что я права.

— Почему позже?! Я это понимаю уже сейчас, — его бескровные губы скривились в подобии улыбки. Его утонченная, хрупкая Рената сейчас смотрела жестко, отстраненно. Словно не она жаркими ночами выкрикивала его имя. А теперь она требовала развода и раздела имущества.

«Херова медицина, — подумал он. — Все придумали, кроме анестезии для сердца» Сейчас его словно проткнули железным ржавым штырем и медленно проворачивали там.

Хотя анестезия существовала и для сердца. Когда пришел Нильс, Глеб попросил принести водки. Не коньяк, не виски, а именно классической русской водки, потому что сейчас пронзительно остро он понимал значение выражения «пьет горькую» Горькая от слова горе…

— Старик, тебе нельзя, — категорично заявил тот.

— Вордовским листом зад подтереть нельзя, — зашипел раздраженно Глеб.

— Так. Глеб. Давай договоримся. Оставляем слабость для слабаков. А тебе нужно научиться жить заново. И ты беспрекословно выполняешь все мои приказы. Я не позволю тебе сдохнуть, как бы ты этого не хотел.

Глеб в запальчивости крикнул:

— Да, я хочу этого, и никто мне не помешает! Доползу, как червяк, до окна и выброшусь.

Нильс скептично посмотрел на друга, почесал затылок и безапелляционно изрек.

— Хер тебе! У меня не так много друзей, чтоб разбрасываться ими.

И Нильс, как домомучительница Фрекен Бок, отстранив маму Глеба, безжалостно взялся за его выздоровление. Он сам его выгуливал, нанимал и контролировал сиделок, массажисток. Нашел мастера, который прикрепил над кроватью тренажеры. Заставлял до пота выполнять упражнения по методике Дикуля. Притаскивал мотивационные фильмы. И ни разу не позволил расслабиться, пожалеть себя.