Книга Развод: ты назвал меня базарной бабой?!, страница 97 – Ева Рейн

Галина нашла её через несколько минут. Сначала спросила, не стало ли плохо, потом увидела лицо хозяйки и остановилась у стола. Людмила рассказала о звонке. Администратор медленно выдохнула, положила принесённый журнал на край и села напротив. Они не стали обнимать друг друга или говорить, что всё закончилось. Галина спросила, когда теперь можно ждать денег, и Людмила ответила, что это следующий вопрос, ещё без точной даты.

— Но сумму больше не нужно заново доказывать, — добавила Людмила. Она провела ладонью по лицу, чувствуя, что всё-таки плачет, хотя слёз было совсем немного. — Я помню, как ты мне первые квитанции принесла. Как мы сидели и не понимали, чем людям платить. Мне тогда казалось, я никогда не разберусь.

Галина сказала, что разбирались все понемногу. Тамара нашла старое сообщение, Лида принесла своё, один человек подтвердил дату работ, другой не побоялся показать переписку. Людмила кивнула. В решении не было ни её мартовского стыда, ни Зоиной опущенной головы, ни Кириной руки на плече, но без всего, что пришлось выдержать за эти месяцы, этих страниц сейчас тоже не оказалось бы. Она взяла салфетку, вытерла глаза и попросила пока не объявлять на весь рынок, будто деньги уже получены.

Геннадий в тот день говорил по телефону несколько раз. Вероника слышала только отдельные ответы: нет, свободной суммы нет; сразу вернуть всё невозможно; нужно время. К вечеру он перестал делать вид, что речь идёт о временном недоразумении. За ужином сообщил, что придётся продавать долю в оптовом деле. Один из тех, кто уже участвовал в его работе, готов был выкупить её за два миллиона семьсот тысяч. Геннадий произнёс цену с досадой, словно называл сумму, которую у него отнимают, а не предлагают за то, с чем он решил расстаться.

Вероника спросила, сколько останется после этого. Он ответил не сразу, потом назвал четыре с половиной миллиона. Она посмотрела на него и предложила продать маленькую квартиру, о которой прежде почти не думала. Геннадий сказал, что её стоимости не хватит. Даже если отдать квартиру целиком, останется долг, который нечем закрыть; надёжного дохода, позволяющего занять недостающее и затем выплачивать, у него уже не будет. Он говорил всё суше, устав от необходимости объяснять, почему ни один лёгкий выход не работает.

— Тогда что ты собираешься делать? — спросила Вероника. Она уже не притрагивалась к еде и сидела, положив руки на колени. Геннадий отвёл взгляд к тёмному окну. — Ты ведь всё время говорил, что разберёшься. Что это её попытка напугать тебя, что до такого не дойдёт.

Он ответил, что дом предварительно оценили примерно в четыре миллиона пятьсот тысяч. Если продать за эту сумму, можно закрыть весь остаток и не оставаться с долгом после потери ещё и квартиры. Вероника посмотрела вокруг, будто впервые увидела комнату как вещь, которую можно отдать другому человеку. Геннадий добавил, что ещё попробует договориться со сроками. Не сказал, что надеется изменить саму сумму, но по тому, как обрывочно он говорил о Людмиле, было понятно: внутри он по-прежнему искал возможность заставить её уступить.

В разговоре с Натальей Людмила узнала те же цифры. Доля в оптовом деле — два миллиона семьсот тысяч, оставшиеся обязательства — четыре миллиона пятьсот тысяч, предполагаемая продажа дома позволит их закрыть. Свободных накоплений у Геннадия не оказалось. Деньги, которые он вывел весной, уже ушли на прежние личные долги и расходы, позволявшие поддерживать привычный образ благополучия. Наталья не стала перечислять каждую покупку. Людмила знала достаточно, чтобы понять: сохранённые при разводе вещи теперь придётся использовать для возврата того, что он считал возможным не возвращать.