Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 46 – Вера Рудецкая

Я прижимаю телефон к уху.

Гудки.

Длинные, мучительные, бесконечные.

Мелек смотрит на меня, затаив дыхание. Орхан косится в зеркало.

— Ну же, возьми… возьми… – шепчу я, впиваясь ногтями в собственный локоть.

Щелчок.

— Алло? – сонный, раздражённый женский голос.

Это не Максим.

Чужой, официальный голос. Кровь стынет в жилах.

— Алло? – повторяет раздражённая женщина.

— Здравствуйте! – я едва могу протолкнуть слова сквозь спазм в горле. – Позовите, пожалуйста, Максима Волкова! Это ведь его телефон?

Знаю точно, что его. Ведь сама покупала.

— Волкова? – голос мгновенно теряет сонливость и приобретает стальной, осуждающий оттенок. – Он сейчас не может подойти. А вы кто, простите? Сестра, что ли? Наконец-то!

Слова бьют наотмашь. Мир сужается до динамика телефона.

— Что происходит? – голос срывается на шёпот. – Что… что с ним случилось?! Кто вы?

Мелек придвигается ближе, её глаза широко распахнуты от ужаса, она пытается понять причину моей паники по тону голоса.

— А вы не знаете? – женщина на том конце провода практически выплёвывает слова. – Где же вы «гуляете», когда у брата такое… Его дружки избили. Вчера привезли в больницу. Сотрясение мозга. Мы вам звонили по всем номерам, но вы недоступны! Вместо того чтобы немедленно приехать, вы где-то пропадаете…

Избили. Сотрясение.

Шум мотора «Рено», запах пыли в салоне, встревоженный взгляд Мелек – всё исчезает. Остаётся только гул в ушах и ослепительная вспышка боли. Максим. Один. В больнице. Ему было страшно, а меня не было рядом. Я обещала. Я клялась ему, что приеду в субботу. А я… я в этой проклятой машине, спасаю свою шкуру, пока моего брата бьют какие-то отморозки.

— Дайте ему трубку! – я кричу, уже не сдерживаясь. Слёзы, горячие и злые, обжигают щёки, капают на мои руки, на чужой телефон. – Я должна его услышать! Слышите?

— Я вам русским языком сказала, – холодно отрезает женщина, – он сейчас не может говорить. Звоните позже. А лучше бы приехали.

— Пожалуйста! – мой голос превращается в рваный, отчаянный вопль. Я больше не пленница, не беглянка, я просто сестра, у которой отняли всё. – Пожалуйста, скажите ему, что я еду! Слышите? Я еду! Я очень далеко, но я доберусь! Скажите, чтобы он ждал! Скажите, что я его не бросила! Скажите ему!

Я готова умолять её, но в этот момент телефон в моей руке издаёт короткий, жалобный писк. Экран моргает и гаснет.

Потух.

— Проклятье, – бормочу я. – Он разрядился.

Я роняю телефон на сиденье.

Максим в больнице.

Смотрю на свои руки. Теперь они пусты и дрожат.

Мой брат, мой мальчик, которому я клялась, что приеду, лежит там один. Ему было больно, страшно, а я… я была занята тем, что спасала себя.

Воздух в машине заканчивается. Я задыхаюсь. Из горла вырывается один-единственный, сухой, рваный всхлип. А потом меня накрывает тихое, страшное отчаяние. Я закрываю лицо руками, сгибаясь пополам. Слёзы текут сквозь пальцы, обжигая кожу.

— Александра… – шепчет Мелек.

Я чувствую, как она придвигается ближе. Её тонкая, холодная рука касается моего плеча, потом осторожно гладит по волосам. Она не спрашивает, что случилось. Она поняла, что всё плохо по моему крику.

И она начинает плакать вместе со мной. Тихо, беззвучно, как она делает всё. Её слёзы капают на мою руку, и эта неожиданная, разделяющая мою боль жалость, прорывает последнюю плотину. Мои плечи сотрясаются.