Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 87 – Вера Рудецкая

Он делает шаг назад, отступая в тень. Даёт мне пространство.

Моя рука ложится на дверную ручку. За этой дверью – моя безопасность. Мой покой. Независимость, за которую я так цеплялась. Я могу войти, повернуть ключ – и завтра утром мы снова станем чужими. Ястреб и его пленница.

Но брошь на груди жжёт кожу через ткань. Вкус кофе всё ещё на губах. Я вспоминаю его спину в библиотеке, его лицо в свете фар.

Я больше не хочу быть одна в этой холодной комнате.

Отпускаю ручку. Поворачиваюсь к нему.

Шахин стоит неподвижно, только грудь тяжело вздымается. Он ждёт.

Я делаю шаг. Второй. Сокращаю дистанцию, пока между нами не остаётся и сантиметра. Поднимаю голову.

— Я не боюсь темноты, Шахин, – тихо произношу я. – Если ты рядом.

Его веки на миг опускаются, он выдыхает. Когда он снова смотрит на меня, в его глазах – голод.

— Саша… – голос опускается до хрипоты.

В следующую секунду его руки подхватывают меня – одна под колени, другая за спину – и отрывают от пола. Я даже не успеваю набрать воздух в лёгкие, как он прижимает меня к себе. Его губы накрывают мои – жадно, требовательно, без малейшей возможности отстраниться. В этом поцелуе – голод, который копился неделями, спрессовывался под слоем вежливости и угроз.

Снова и снова припадая к моим губам, Шахин несёт меня в свою спальню, ударом ноги распахивает тяжёлую дверь.

Секунда – и я оказываюсь на широкой кровати, и вес его тела тут же придавливает меня к матрасу. Его пальцы зарываются в мои волосы, тянут назад, заставляя запрокинуть голову, открыть шею для его губ. Больше нет тюремщика и жертвы. Нет долгов, кланов и Мардина за окном. Есть только мужчина и женщина – и эта ночь, которой мы оба боялись так же сильно, как желали.

Его рубашка летит на пол, и я вижу шрамы – старые, побелевшие полосы на смуглой коже. Касаюсь самого длинного кончиками пальцев, веду по неровной линии. Шахин вздрагивает, мышцы под моей ладонью каменеют. Он шумно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, будто это прикосновение обжигает сильнее огня.

— Ты моя, – рычит он, и его голос срывается на хрип. – Теперь навсегда моя.

И я сдаюсь. Растворяюсь в нём – в жаре его тела, в тяжести рук, в каждом рваном выдохе у моего виска.

Я выгибаюсь навстречу, позволяя ему забрать всё, что он хочет.

— Твоя, – выдыхаю я в темноту.

Он берёт меня резко, глубоко, выбивая из лёгких остатки воздуха. Я вскрикиваю, впиваясь ногтями в его плечи, и боль смешивается с наслаждением так, что перед глазами плывут цветные пятна. Шахин двигается с пугающей одержимостью – будто пытается не просто взять, а вплавиться в меня, стать частью моей крови.

Его рваное дыхание у моего виска. Запах разгорячённой кожи. Он шепчет что-то на турецком – бессвязно, хрипло, – и сейчас я не понимаю слов, только чувствую их вибрацию где-то под рёбрами.

Мы сгораем. Медленно, мучительно, неотвратимо.

Когда волна накрывает нас обоих, дрожь проходит по его телу и передаётся мне. Он замирает, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, и несколько долгих секунд мы просто дышим – тяжело, в унисон, не размыкая рук.

Потом он приподнимается на локте, смотрит на меня сверху вниз. В его глазах – не торжество победителя. Что-то другое. Что-то, похожее на растерянность.

Словно он сам не знает, что теперь делать с тем, что получил.