Книга Тень Сицилийского ястреба, страница 43 – Полина Каминская

Его ладонь легла мне на талию — сильно, горячо, почти грубо, — и притянула ближе. Так близко, что стало невозможно не чувствовать его всего: твёрдую линию груди, напряжение живота, силу бёдер, сдерживаемую ярость в каждом мускуле. Другая рука поднялась к моему лицу. Он обхватил пальцами мой подбородок и медленно провёл большим пальцем по коже под нижней губой. Это едва ощутимое прикосновение оказалось страшнее любой грубости. Слишком ласковое. Слишком внимательное. Слишком интимное для человека, которого я должна была бояться.

Я подняла на него взгляд — и пропала.

Его глаза были темны, как сицилийская ночь без луны. В них не было ни привычной насмешки, ни холодной расчётливости. Только голод. Сдерживаемый из последних сил. И ещё что-то опаснее — будто он сам уже стоял на краю и понимал, что следующий шаг изменит всё.

Он смотрел на меня так, словно видел не лицо, не тело, а самую глубину моего падения. Мой сбившийся пульс. Судорожный вдох. Паническую дрожь, которая уже не имела ничего общего со страхом.

— Останови меня, Влада. Сейчас. Пока ещё не поздно.

Его голос прозвучал низко, хрипло, с надломом, в котором странным образом смешались приказ и мольба.

Он давал мне выбор.

Но это был не выбор. Это была последняя тонкая нить, за которую я ещё могла ухватиться, чтобы не сорваться в пропасть. И самое страшное заключалось в том, что я не хотела за неё хвататься.

Остановить его?

Зачем, если всё моё тело уже предало меня? Если кровь кипела так, что звенело в ушах, если каждая клетка требовала не спасения, а продолжения? Если я устала быть правильной, сильной, разумной? Если рядом с ним я впервые за долгое время чувствовала не пустоту, а нечто настолько яркое, что оно почти причиняло боль?

Вместо ответа я сама потянулась к нему.

Нашла его губы резко, жадно, отчаянно, как будто бросалась не в поцелуй, а в шторм. Сминая последние преграды, последнюю гордость, последнюю попытку сохранить лицо хотя бы перед самой собой.

В ту же секунду всё изменилось.

Контроль окончательно вернулся к нему.

Из его груди вырвался глухой, звериный звук — не то рык, не то сдавленный стон, — и уже через мгновение он подхватил меня на руки так легко, будто я ничего не весила. Я успела только вцепиться в его плечи, и мир качнулся. Мы рухнули на диван — тёмный, глубокий, с бархатной обивкой цвета ночного изумруда. Он будто проглотил нас, скрыл от остального мира, оставив в этой комнате только жар, ткань, дыхание и безумие.

Мои пальцы дрожали, когда я расстёгивала пуговицы его рубашки. Я торопилась, путалась, почти злилась от нетерпения, и когда последняя пуговица поддалась, ткань соскользнула с его плеч и упала на пол. Идеально скроенная, дорогая, безупречная — как всё, что окружало его. Ненужная. Лишняя. Мешавшая.

Он избавил меня от одежды быстрее. Без церемоний, без лишней нежности, почти беспощадно. Но в этой поспешности не было унижения — только та же одержимость, которая уже горела во мне. Он раздевал не просто моё тело. Он срывал с меня остатки защиты, делал открытой, уязвимой, настоящей. И в какой-то момент эта уязвимость перестала быть слабостью. Она обернулась странной, пьянящей силой. Потому что я видела, как он смотрит.

Я лежала перед ним, и его взгляд медленно скользил по мне — от лица к шее, ниже, ещё ниже. Неторопливо. Тяжело. Так, будто он не просто рассматривал, а запоминал. Будто каждая моя дрожь, каждый вдох, каждая вспышка смущения были для него чем-то важным, почти личным. В расширенных зрачках я увидела отражение собственного безумия — и это почему-то окончательно добило меня.