Книга Конгруэнт, страница 72 – Вероника Десмонд

Снова.

И снова.

Невнятные звуки грязного секса, ее старательного сосания и моих стонов раздаются в холодном ночном воздухе.

У Изабеллы срабатывает рвотный рефлекс, но она удерживает позыв, пытаясь подстроиться под мои толчки.

— Посмотри, что ты со мной сделала, милая. Я спятил. Я сошел с ума из-за твоего чертова Шекспира. Из-за тебя.

Из-за моей хватки ее голова остается неподвижной, она продолжает задыхаться. Я выхожу из нее полностью и снова вхожу, ускоряя темп.

Она постепенно слабеет в моих руках. Ее большие заплаканные глаза закрываются.

На мгновение мне приходится покинуть ее рот и похлопать по щекам, приказывая:

— Если ты отключишься, я начну сначала.

Моя жестокая девочка становится мягкой и податливой. Она напрягает щеки, чтобы забрать из меня все живое.

— Чон… – вдруг хрипло вырывается из ее груди между моими рычаниями.

Сделав несколько глубоких толчков, я замираю, ощущая, как волна оргазма пронзает меня насквозь. Она не сопротивляется, не отводит взгляд, когда я держу ее за челюсть, наблюдая за тем, как она принимает мой вкус и как ее тело дрожит от каждой моей отдачи.

Я достаю ингалятор и поднимаю Изабеллу на руки. Ее губы прижимаются к мундштуку, глотая лекарство, и приступ астмы стихает, уступая место натянутому дыханию.

Потребность обладать этой девушкой становится навязчивой необходимостью.

Я мягко держу ее, пока не убеждаюсь, что она пришла в себя, а затем отношу в припаркованную Заккари машину. Теперь она не пытается убежать, поскольку кристально ясно, что бежать больше некуда.

— Это все? – У нее дрожит подбородок, когда я пристегиваю ее ремень безопасности.

— Все? Нет, это не все… – Я наклоняюсь к ней и целую в лоб. Мои губы изгибаются в мрачной полуулыбке. – Теперь твоя жизнь принадлежит мне. И ты будешь делать все, что я захочу, милая.

Я не могу разгадать ее взгляда.

Очевидно, Изабелла раздавлена и находится в ярости, но в ее темных глазах есть что-то еще. Что-то, что задевает острыми когтями мои внутренности и не дает покоя.

Я завожу машину, и Изабелла отворачивается к окну, желая скрыть от меня свою тайну. К тому времени, как мы приезжаем на вертолетную площадку, тело Изабеллы обмякает. Мне приходится поднять ее на руки и отнести в вертолет, но она не просыпается даже тогда, когда начинает греметь двигатель и шумят винты.

Ее напудренное лицо ужасно бледное. Удерживая ее в объятиях, я медленно провожу пальцами по чернеющим гематомам, жалея, что подарил им столь легкую смерть. Ее сильно ударили.

Вероятно, тащили по полу.

Черт.

Моя грудь расширяется. Я делаю глубокий вдох, отгоняя видения и не позволяя жажде крови взять надо мной вверх.

Подняв прядь темных волос, я подношу их к лицу и жадно дышу. Ее запах преследует меня повсюду – белые цветы… лилии, ваниль и горечь лекарства. Колени разбиты. Пушистые, театральные ресницы трепещут, опухшие губы приоткрыты.

Я наблюдаю за ней, изучаю ее, как картину в музее.

Она так восхитительна, что в груди рождается боль.

В своем дневнике Ашборн маниакально упоминает одну фразу: «Ад пуст, и все дьяволы сюда слетелись». В этой девушке нет ничего религиозного, если не считать обширных познаний, полученных из уроков ее умершего отца, но, возможно, она верит не столько в Бога, сколько в необратимость судьбы.