Книга Конгруэнт, страница 92 – Вероника Десмонд

Его низкий смех врезается в мои кости, оставляя после себя невидимые шрамы. Он обнимает меня за талию, чтобы развернуть к себе:

— Ты сводишь меня с ума, маленький дьявол.

Я прикусываю губу, больше всего на свете сейчас желая лишь одного. Я шепчу:

— Поцелуй меня.

В следующее мгновение он хватает меня за бедра и поднимает так, что приходится обхватить ногами его талию. Я резко выдыхаю, когда моя спина сталкивается с поверхностью душа, и он целует меня, заставляя стонать в его рот.

Стекло дребезжит. Я чувствую, что он уже возбужден: на мне нет трусиков, а только лишь его большая футболка, поэтому моя киска трется о его член.

Кровь бурлит в венах, чувство настолько сильное, что у меня нет выбора, кроме как подчиниться ему. По сравнению с другими поцелуями этот не такой животный и первобытный, как я привыкла, – он медленный и страстный.

Это хуже, чем любая мука. Хуже, чем проклятие.

В его движениях сквозит обожание вперемешку с одержимостью, и я захлебываюсь стоном, когда он насаживает на себя сильнее. Его член трется об меня, стимулируя клитор, но нас все еще разделяет чертова ткань.

Он отрывается от моих губ и целует шею, чередуя влажные поцелуи с укусами.

Моя голова кружится, по позвоночнику пробегает изумительная дрожь.

Я впиваюсь ногтями в его плечи, в моем хриплом и задушенном голосе сквозит обида:

— Почему ты никогда не занимаешься со мной нормальным сексом?

Мои щеки пылают от смущения, а на языке остается неприятная горечь. Какая-то часть меня хотела, чтобы он отпустил меня, заменив кем-то другим, но другая истекает кровью лишь от одной мысли об этом.

— Потому что я в некотором роде старомоден. – Мазнув губами по моему лбу, он осторожно ставит меня на ноги и крепко обхватывает пальцами мой подбородок. – Я займусь с тобой любовью, как только ты скажешь, что любишь меня. И это будет правда.

Я изо всех пытаюсь сдержаться, но все равно спрашиваю:

— С остальными ты делал так же?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты другая.

У меня перехватывает дыхание, когда в голове вспыхивает воспоминание с твердыми и уверенными словами:

Я влюблен в тебя, Изабелла Ашборн.

И это навсегда.

— Ты хочешь сказать, что я особенная?

— Не просто особенная. Ты часть меня. Что ты еще хочешь от меня услышать?

— Ничего.

— Ничего, – повторяет он за мной, а затем вдруг спрашивает: – Ты любишь меня, Изабелла?

Повисшая тишина съедает меня заживо. Его губы изгибаются в легкой улыбке, заставляя мой чертов пульс ускориться.

— Все в порядке. – Он мягко убирает прядь с моего лица. – Ты полюбишь.

Из спальни доносится настойчивая вибрация.

Он отстраняется, чтобы забрать звонивший телефон, и потеря его тепла почти болезненна. Прислонившись к дверному косяку, я наблюдаю за тем, как он ведет сухую беседу.

— …Да. Сделай как обсуждалось. Нет. Набери Джонатана.

Густой воздух дрожит между нами. Я резко отвожу взгляд, чтобы перестать на него пялиться, и иду в гардеробную.

Внутри все соответствует его аскетичной философии – мании порядка и контроля: одежда идеально развешана по цвету, по длине и категориям. Даже тишина здесь пахнет им – холодом, вербеной и чем-то запретным, что никогда не выветривается.

Здесь холодно, поэтому я вытаскиваю одни из бесконечных серых штанов и толстовку, но мои пальцы замирают, как только я замечаю красную коробку, вырывающуюся из безупречного монохрома.