Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 16 – Анна Грей

— Суд.

— И как? Мозгоправша — нормальная?

— Нормальная.

— «Нормальная», — передразнил, морщась от дыма. — У тебя все «нормальные». Жратва — нормальная. Погода — нормальная. Жизнь — нормальная. Я тебя десять лет знаю, Ветер. Ты ни разу не сказал «хорошо». И ни разу не сказал «хреново». Только — «нормально». Как автоответчик.

— Хреново.

Лёха замер с сигаретой у рта. Посмотрел на меня — долго, внимательно, без своей обычной ухмылки. И Миша — краем глаза я видел — тоже повернулся. На полградуса. Из-под капюшона.

— Ну, — Лёха выдохнул дымом вбок. — Это уже разговор.

Пятый сеанс. Она сменила тактику. Не вопросы — предложения. Не «расскажите» — а «давайте попробуем».

— Глеб, я хочу попробовать кое-что. Не упражнение — разговор. Я расскажу вам про одного пациента. Без имён, без деталей. Только — суть. А вы — скажете, что думаете. Не как психолог — как человек.

Я откинулся в кресле. Посмотрел на неё: карандаш — неподвижный, блокнот — закрытый. Не записывает. Значит — не сеанс. Или — другой вид сеанса, тот, который не описан в учебниках.

— Валяйте.

— Мужчина. Тридцать лет. Вернулся два года назад. Физически — цел. Ни ранения, ни контузии, ни протеза. Но — не выходит из квартиры. Не работает. Не звонит. Не ест. Живёт на пенсию и макароны. Его мать приходит раз в неделю и стоит под дверью, и он не открывает, потому что открыть — значит увидеть её лицо, а её лицо — это зеркало, и в зеркале — он, и он себе не нравится.

Тишина. Я смотрел на неё и думал: это не «один из пациентов». Это — я. Два года назад, три. Квартира, макароны, тишина. Не выхожу. Не звоню. Мать — нет, мать — в Екатеринбурге, далеко, но если бы — стояла бы под дверью. И я бы не открыл.

— Что вы думаете? — Она смотрела на меня, и в её взгляде — не подвох, не ловушка. Интерес. Настоящий.

— Думаю — он не себе не нравится. Он — не узнаёт себя. В зеркале — не он. В зеркале — тот, кто вернулся, а вернулся — не весь. Часть — осталась там. И мать видит ту часть, которая осталась, а он — только ту, которой нет.

Она молчала. Карандаш — в пальцах, неподвижный. Я продолжил — не потому что хотел, а потому что слова вышли сами, как вода из трубы, которую долго не открывали:

— Ему не нужен психолог, который спрашивает «что вы чувствуете». Ему нужен человек, который придёт и скажет: «Встань. Оденься. Выйди. Не потому что станет лучше — потому что макароны кончились, а магазин не придёт к тебе сам.»

Она улыбнулась — не широко, одним уголком рта, и в этой полуулыбке — не насмешка, а признание: ты прав. И я прав. И мы оба знаем, что правда — посередине, между «что вы чувствуете» и «встань и оденься», и найти эту середину — работа, которую она делает каждый день, и которую я — не умею.

— Виктор Степанович хотел с вами поговорить, — она поменяла тему мягко, без шва, как перестраивают маршрут, когда дорога — заминирована. — Он в кабинете на первом этаже, слева от лестницы.

Я спустился. Кабинет Виктора Степановича — тесный, заваленный папками и отчётами, с кружкой остывшего чая на подоконнике (чёрный, без сахара, чайный пакетик — на блюдце, использованный дважды — армейская экономия). На стене — фотография: группа военных в горах, молодые лица, камуфляж, автоматы, и один — в центре, с трубкой в зубах, с усами — он. Тридцать лет назад.