Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 18 – Анна Грей

На секунду. И снова — в чёрный экран.

Я вышел на улицу. Ноябрь. Мокрый ветер, лужи, серость — не одного оттенка, а тысячи: серость асфальта, серость неба, серость лиц. Сунул руки в карманы, пошёл к метро. Считал шаги — по привычке, на автомате, как считают пульс: не думая, но зная.

На двести сорок третьем — остановился. Цветочный ларёк. Тот самый, где неделю назад купил кактус. Ларёк светился изнутри жёлтым светом и пах землёй и водой, и женщина за прилавком посмотрела на меня вопросительно, и я понял, что стою здесь уже пятнадцать секунд и не могу объяснить — ни ей, ни себе — зачем.

Зачем я купил кактус. Зачем поставил его на кресло. Зачем — вообще.

Она заметила, что у неё один кактус. Один — на подоконнике, среди фотографии мёртвого отца и пустого кабинета, где она проводит по двенадцать часов в день, слушая мужчин, которые не умеют говорить о боли. Один кактус. И я — зачем-то — подумал, что одному кактусу на подоконнике — как одной кружке в кухне. Не хватает пары.

У меня на кухне — две кружки. Одна — моя, армейская, зелёная. Вторая — просто стоит. Четыре года. «На всякий случай», которого не было и не будет.

Не моё дело. Я здесь по направлению суда. Шесть месяцев, сорок минут в неделю. Протокол.

Я отвернулся от ларька и пошёл дальше. На четыреста двенадцатом шаге поймал себя на том, что думаю не о шагах, а о том, что она поливает мой кактус. Каждый день. Оба. Потому что «он стоит на моём подоконнике — значит, мой тоже».

Протокол: не привязываться. Не замечать. Не чувствовать.

Протокол — дефектный. Перепроверить.

Я приехала в центр в половине седьмого — раньше обычного на полчаса, потому что не спала с пяти и лежать на диване, слушая, как холодильник ведёт свой предрассветный монолог, не было сил. Холодильник гудел ровно, с лёгким присвистом, как Сергей Палыч на четвёртом сеансе, когда рассказывал про Кабул и заикался на слове «друг», потому что друг — не вернулся, и слово — застревало, и он — застревал вместе с ним.

Поднялась на второй этаж, включила лампу, поставила чайник (чёрный, крепкий, без сахара — мой утренний ритуал, как Глебов бег: не удовольствие, а топливо), достала тетрадь — и замерла у окна.

Во дворе, на площадке за зданием, где летом ставили столы для барбекю, а осенью не ставили ничего, стоял Глеб. Семь без двух минут, ноябрьская темнота, мокрый асфальт, единственный фонарь над площадкой — тусклый, рыжий, как старая лампочка в подъезде. И он — в чёрной куртке, в кроссовках, без шапки, руки за спиной, спина — та же линейка, которую я видела в кабинете, только теперь она выглядела иначе. Не оборона — ось. Стержень, вокруг которого сейчас что-то начнётся.

Ребята подтягивались по одному, по два. Первым — Серёга, тридцать два, десантник, хромает на левую ногу (осколочное ранение, колено, два года назад). За ним — Паша и Костя, оба контрактники, оба — целые снаружи, сломанные там, где рентген не видит. Паша — крупный, мрачный, с привычкой стоять вполоборота к любому собеседнику, как будто готов уйти в любую секунду. Костя — худой, нервный, с татуировками на шее, которые он прятал под воротником, как Глеб прятал протез под перчаткой.

Потом — Лёха. В коляске, в шапке, с незажжённой сигаретой в зубах, с выражением лица человека, который пришёл на утреннее построение из принципа, а не из желания, и который — я знала — пришёл первым, но отъехал за угол и ждал, пока соберутся остальные, потому что Лёха не хотел выглядеть так, будто ему нужно.