Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 20 – Анна Грей

Это не обидно. Это правда, и правда не бывает обидной, если ты с ней честна. Я — психолог. Я создаю пространство, в котором человек может начать двигаться. Но двигаться он начинает не потому, что я создала пространство, а потому, что рядом встал кто-то, кого он узнал. Свой. Такой же сломанный. Который двигается — и, значит, можно.

Виктор Степанович заглянул в восемь — с кружкой, в пиджаке, трубка в кармане.

— Марина, видела тренировку?

— Из окна.

Он усмехнулся — одним уголком, в усы.

— И как?

— Как на параде. Только — человечнее.

— Мишка?

— Одно вращение. Плечом.

Виктор Степанович молчал секунду. Потом — кивнул. Коротко, по-военному, но — с весом. Кивок человека, который тридцать лет наблюдает, как замороженные мужчины начинают оттаивать, и каждый раз — как первый.

— Ветров — находка. Ты это понимаешь.

— Понимаю.

— Не только для ребят. — Он посмотрел на меня — тем взглядом, который заменял рентген. — Для себя тоже. Следи за границей, Марина.

Он ушёл, и трубка — запахла деревом в дверном проёме, и я осталась с этой фразой, которая повисла в воздухе: «Следи за границей». Не приказ — предупреждение. Тихое, отеческое, от человека, который видит насквозь и не комментирует, пока не решит, что промолчать — опаснее.

Рабочий день. Пациенты — один за другим, как вагоны метро: каждый со своим грузом, каждый останавливается на моей станции на сорок минут и едет дальше. Дима — не спал пятую ночь, и руки дрожали сильнее, чем на прошлой неделе. Олег — новый, морская пехота, сидел в кресле так, будто кресло — десантная люлька и он готовится к прыжку, два развода, третья жена грозится уйти, если он не «починится». Я не стала объяснять, что «починиться» — не глагол, который можно применить к человеку; объяснила — что работа длинная, и жене — стоит набраться терпения, и ему — тоже. Андрей — сорок семь, Чечня, давно ходит, стабилен, но в ноябре всегда — хуже, потому что в ноябре — юбилей, и каждый год в эти даты он падает в яму, и каждый год я спускаюсь за ним, и каждый год — мы вылезаем, и каждый год — он благодарит, и каждый год — я не говорю, что вылезать вместе с ним — стоит мне трёх ночей без сна.

Между пациентами — пять минут. Вдох — четыре, задержка — четыре, выдох — шесть. Стаканы. Кресла. Обнуление.

Глеб пришёл на сеанс после тренировки — в той же чёрной куртке, но разогретый, с мокрыми от пота волосами на висках, с чуть другим лицом. Не мягче — подвижнее. Как замок, в котором повернули ключ на четверть оборота: ещё не открылся, но механизм — сдвинулся.

Сел в кресло. Дальнее. Руки — не в карманах. На коленях. Левая — в перчатке, правая — открытая, с мозолями, которые стали заметнее (турник, каждое утро — я уже знала).

— Как тренировка?

— Нормально.

— Это ваше «нормально» — которое «хорошо»? Или которое «нормально»?

Он посмотрел на меня — оценивающе, но в этой оценке появилось новое. Не доверие — до доверия километры. Но — допуск. Как пропуск с ограниченным доступом.

— Которое «хорошо».

— Ребята — как?

— Ребятам нужна структура. Не слушаются — принимают. Разница.

— В чём?

— Слушаются — подчинение. Делают, потому что ты — выше по званию, или потому что боятся, или потому что привыкли. Принимают — это когда видят, что ты сам делаешь, и понимают: если этот — с одной рукой — может, то и я могу.