Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 24 – Анна Грей

— Лёха, твои бицепсы — оружие массового раздражения. Ещё пять.

— Пять?! У меня руки отвалятся!

— У тебя не отвалятся. У меня — отвалилась. Разница.

Тишина. Секунда. Потом — Серёга фыркнул, и Костя — хохотнул, и даже Паша — мрачный, молчаливый Паша — дёрнул уголком рта. Лёха уставился на меня с тем выражением, которое у него означало «ты только что пошутил про свою руку, и я не знаю, ржать мне или плакать», — и решил ржать. Громко, хрипло, откинув голову, и шапка слетела на асфальт, и он не стал поднимать, и от этого — стало теплее. Не на градус — на интонацию.

Миша стоял в стороне и делал разминку. Всю. От начала до конца — вращения, наклоны, махи. Не быстро, не с усердием — ровно, как метроном. И после разминки — побежал. Двести метров. Потом — развернулся и пробежал ещё сто. Триста. Не рекорд — движение. И каждый раз, когда он финишировал, стоял на месте несколько секунд, и на его лице — пустом, неподвижном — что-то менялось: не выражение, а глубина. Как будто за стеклом — включили свет. Тусклый. Далёкий. Но — свет.

Тренировка закончилась в восемь. Ребята разошлись — кто в зал, кто в столовую, кто на сеанс. Я остался во дворе, тянул мышцы у ограды, остывал. Утро — тёмное, ноябрь не отступал, и город за забором гудел утренней злостью: машины, автобусы, грузовики.

Мусоровоз.

Я не увидел его — услышал. Рёв двигателя, тяжёлый, дизельный, с тем надсадным хрипом, который бывает у старой техники, когда она выжимает из себя последнее. И выхлоп — густой, маслянистый, ударивший в ноздри, как ладонь по лицу.

Горючее. Солярка, дизель — не бензин, я знал, что не бензин, мозг знал, рациональная часть знала и кричала: это Москва, это мусоровоз, это двадцать первый век, это двор центра «Возвращение», ты стоишь у ограды, и всё — в порядке.

Тело — не слышало.

Для тела любой запах горючего — тот запах. И тот запах — это песок, и жар, и провод в руках, и тело знает это лучше, чем мозг, потому что тело — было там, и тело — помнит, и против этой памяти нет протокола.

Мир — выключился.

Не потемнел. Не размазался. Выключился — как экран, резко, без перехода, и на его место встал другой, яркий, с насыщенностью, от которой резало глаза и горело лицо.

Песок. Белый, мелкий, раскалённый — такой горячий, что чувствуется через ткань штанов, через наколенники, через перчатки. Воздух — густой, как кисель, каждый вдох — как наждачка по горлу. Стена — глинобитная, в трещинах, с выбоинами от пуль, и пыль с неё сыплется — мелкая, рыжая, и оседает на плечах, на руках, на приборе в ладонях.

Дверной проём без двери. За ним — комната, полутёмная, и в полутьме — провода. Красный, синий, зелёный, жёлтый — четыре, выходящие из-под металлического корпуса, прикрученного к стене болтами, и под корпусом — брикеты. Серые, плотные, каждый — по двести граммов, восемь штук. Полтора килограмма пластида.

Хватит, чтобы снести полдома.

Таймер. Красные цифры на самодельном дисплее, спаянном из телефонной платы. 0:47. 0:46. 0:45.

Руки. Обе. Обе — целые, живые, в нитриловых перчатках, тонких, через которые чувствуется каждый миллиметр провода. Пинцет в правой. Кусачки в левой. Левая — живая. С пальцами, которые ощущают пульсацию — не провода, мою, собственную кровь в подушечках, и пульс — сто двадцать, сто тридцать, сто сорок.