Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 46 – Анна Грей

Задула. Убрала. Свечи — слишком.

Поставила чайник — чёрный, крепкий, мой. Потом поняла, что нужен зелёный тоже, и полезла в шкаф, и нашла пачку, купленную три месяца назад и забытую на верхней полке. Поставила рядом. Два чайника. Как два кактуса.

Переоделась — из рабочего свитера в другой, домашний, мягкий, тёмно-зелёный. Не нарядный, но и не тот, в котором ем бутерброды. Посмотрела на себя в зеркало в ванной и причесалась. Впервые за месяц — не убрала за уши, а расчесала и оставила распущенными. Волосы — каштановые, густые — легли на плечи, и от этого — другая. Не «психолог Марина Викторовна из четвёртого кабинета». Просто — Марина.

На безымянном пальце правой — полоска, светлее кожи. Антон. Полтора года. Я потёрла палец и подумала: если заметит — не прокомментирует. Потому что он из тех, кто замечает и молчит. Как на первом сеансе — заметил фотографию отца и не спросил. Как заметил, что не ем, и принёс контейнер. Заметил — и не трогал. До момента, когда я — готова.

Готова ли?

Квартира — чище обычного: плед сложен, посуда вымыта, пол подметён, зеркало протёрто. Рисунки на стене — детские, от ветеранов, — оставила: солнце, танк, собака с пятью ногами. Потому что это — моё. И если он входит в мою жизнь — пусть видит её всю. Включая собаку с пятью ногами.

Ты нервничаешь. Тридцать один год. Психолог. Взрослый человек. Нервничаешь, как девочка, хотя это не свидание и не то, чему есть название. Это — чай. Разговор. То, что должно было случиться, потому что мост достроился до середины, и дальше — либо соединять, либо стоять на двух берегах вечно.

Звонок в дверь.

Открыла. Он стоял в дверном проёме — чёрная куртка, без шапки, волосы мокрые от ноябрьского воздуха. Щёки красные от холода и ходьбы, дышал чуть тяжелее обычного. На ботинках — грязь, как у человека, который шёл по улицам, а не ехал.

Четыре тысячи семьсот двадцать восемь шагов. Я не знала числа, но видела по ботинкам, по дыханию — он шёл пешком. Через весь район. От своей двери — до моей.

И первое, что увидела, — руки. Обе. Вдоль тела. Правая — голая, живая, с мозолями, красная от холода.

Левая — без перчатки.

Протез — открыт. Силиконовая «кожа» — телесного цвета, чуть глянцевая, чуть неровная на стыках, как кожа после ожога, которая зажила, но не стала прежней. Механические «пальцы» — в полусогнутом положении, как у человека, который расслабил руку и не думает о ней. Ремешок на запястье — чёрный, с металлической застёжкой, и застёжка блестела в свете лестничной лампы.

Он стоял и ждал моей реакции. Не смотрел на меня — смотрел чуть мимо, на дверной косяк, на трещину в штукатурке, которой я не замечала три года, а он — за секунду. Как смотрят люди, которые готовятся к удару: не в точку — рядом, чтобы не дрогнуть.

Я протянула руку. Свою — правую, тёплую, с коротко стриженными ногтями, с ванильным кремом. Протянула к его левой. К протезу.

И взяла.

Механические пальцы — холодные. Гладкие. С лёгкой шероховатостью силикона на подушечках, где у живой руки были бы отпечатки. Неживые. Нечувствующие. Пальцы, которые не знают, что я их держу, потому что в них нет нервов, нет рецепторов, нет миллиона точек, которые превращают прикосновение в ощущение.

Я держала его руку, которой нет. И рука — не отвечала. Не сжимала. Не теплела. Лежала в моей ладони — инородная, механическая.