Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 48 – Анна Грей

Не вопрос.

— Да. Каждый ветеран — немного мой отец. Не могу его спасти. Но могу — их.

— Это — не «хотя бы». Это — всё.

Он это произнёс, и я посмотрела на него, и руки — обе, живая и мёртвая — лежали на столе, открытые. И ему — не было стыдно.

Впервые за четыре года.

Я встала. Обошла стол. Он повернулся на стуле, и его глаза — на уровне моей груди, и он поднял лицо, и я наклонилась, и — промахнулась. Он целовал в щёку — неловко, неуклюже, правой рукой коснувшись моего локтя. Не обнимая — придерживая.

Я повернула лицо. Губы — встретились. Криво, неточно, его нижняя на моей верхней, сухая и обветренная. И горячая.

И он оттаивал. Не красиво. Мучительно, как отмороженные пальцы под тёплой водой: каждый слой — болит, потому что мёрзлое не чувствует, а оттаявшее — чувствует всё.

Он отстранился — на сантиметр. Дышал рвано, и его дыхание на моих губах — горячее.

— Я не... четыре года.

— Я знаю. Не торопись.

Комната. Кровать — незаправленная. Он стоял у кровати. Правая рука сжималась и разжималась. Левая — протез — вдоль тела, неподвижная.

— Я хочу снять.

Тихо. Про протез.

— Не снимай.

Он поднял глаза.

— Она — часть тебя. Не отдельно. Не «протез». Часть. Твоя рука. Та, которая есть.

И что-то в его лице — сломалось. Не разрушилось — как лёд в марте: с треском, с движением, и под льдом — вода. Живая. Ждала.

Правая рука — на моём плече, на шее, в волосах. Горячая, грубая, с мозолями от турника, которые царапали кожу. Левая — протез — рядом, на подушке, и он старался не касаться, потому что боялся: холодное — оттолкнёт.

Я взяла его левую руку — механическую, силиконовую — и положила себе на талию. Пальцы — не сжались. Просто лежали: прохладные, гладкие, чужие.

И — мои. Потому что если часть его — значит, часть этого.

Он был осторожен до абсурда, до того предела, за которым осторожность — нежность. Четыре года без прикосновений, и теперь каждое касание — как первый шаг по минному полю: медленно, замирая.

Не рвануло.

Он закрыл глаза. И я почувствовала — по дыханию, по тому, как правая рука на моём плече сжалась чуть сильнее, — что он здесь. Не в Сирии. Не в госпитале. Здесь. Со мной. На этой кровати. В этой ночи.

И это — больно. И горячо. И живо.

Впервые за четыре года.

Утро.

Она спала. На боку, лицом ко мне, волосы на подушке — каштановые, спутанные, с завитком у виска, который я раньше не замечал. Во сне — свободные, не за ушами. Лицо — расслабленное, мягкое, с ямочками у губ. Ресницы — длинные, тёмные, и тень от них на щеке — как рисунок, который нарисовал свет.

Рука — маленькая, тёплая — на моей груди, на рёбрах. Тепло — через каждый миллиметр кожи. Правую сторону груди — живую, с нервными окончаниями, которые четыре года не получали таких сигналов и теперь — звенели.

Я не спал. Привычка: просыпаться до рассвета, лежать и слушать. Раньше — тишину. Сейчас — её дыхание. Ровное, тихое, с лёгким присвистом на выдохе. Каждый выдох: живая. Рядом. Здесь.

Мои руки. Правая — на её плече. Живая, чувствует тепло, мягкость, пульс в шее, который бьётся медленно. Левая — протез — на подушке, рядом с её волосами. Одна прядь — на силиконовых пальцах, и я не чувствовал её, но видел: каштановая на телесном, мягкое на жёстком, живое на мёртвом.

Две руки. Одна — чувствует. Другая — нет.