Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 51 – Анна Грей

Положила и держала. Не гладила, не сжимала — держала. Как держат ладонь на ране, когда бинт кончился, и единственное, что осталось — давление, тепло и присутствие.

Минуту. Две. Пять. Десять. Слёзы — кончились. Не вытертые — кончились. Как дождь: потому что облако — пустое.

Дышал. Потолок — белый, с полоской фонарного света. Её рука — на моей груди, и тепло — проникало медленно, по слоям, как согревают промёрзшее: сначала кожу, потом мышцы, потом кости. И где-то глубже — то место, которое четыре года было ледяным и которое теперь подтаивало, и от этого — больно, как всегда, когда живое возвращается.

— Ты спас их.

— Я потерял руку.

— Ты спас ребёнка.

— И потерял руку.

Пауза.

— Глеб. Ты спас. Ребёнка. Это — не обмен. Не «потерял руку ЗА ребёнка». Ты сделал то, что должен был. И заплатил цену. Но это — не долг. Это — выбор.

Выбор.

Пять букв. И в них — всё, что четыре года не складывалось. Не жертва, не героизм, не долг. Выбор. Я выбрал. Не «пришлось», не «не было варианта». Выбрал. Как выбирают провод: синий или зелёный.

Провод — задача. Синий — жизнь. Зелёный — может быть жизнь, может быть нет. Я всегда выбирал синий, потому что двенадцать из четырнадцати — статистика на моей стороне, и протокол, и опыт. Но там, перед пятнадцатым, выбор — не провод. Выбор — полез сам или ждал робота. Полез — и спас. Полез — и потерял.

И четыре года — «потерял» перевешивало «спас». Потому что «потерял» — на мне, каждый день, каждую ночь, каждый раз, когда застёгиваю перчатку, или роняю стакан, или не попадаю пальцами в молнию. «Потерял» — физическое, ежесекундное. «Спас» — где-то, в другой стране, у женщины, чьего имени не знал, и ребёнка, чьего лица не видел. Далёкое. Абстрактное.

И вот она — рядом, в темноте, рука на моей груди. И говорит: «выбор». Не «жертва». Не «подвиг». Не «трагедия». Выбор. И от этого слова — «потерял» и «спас» встают рядом, как две кружки на полке, и перестают бороться. Не потому что стало легче — потому что правильное слово делает боль — не меньше, а — выносимой.

И цена — моя. И ни один суд, ни один психолог, ни один Лёха не может назвать её неправильной. Она — моя.

Впервые — не жалел.

Я повернулся к ней. В темноте — не видел лица, но чувствовал: близко, тепло, дыхание на щеке.

Поднял левую руку — протез — и потянул рукав. На предплечье — татуировка: цифры, мелкие, чёткие, чёрные. Координаты — широта, долгота. И дата. Число, месяц, год.

— Это — то место. Тот день. Набил через месяц после госпиталя. Чтобы физически. На коже. Чтобы каждый раз — помнил: здесь, тогда, это.

Она протянула руку. Пальцы — маленькие, тёплые — легли на предплечье, на цифры, на полоску кожи между живым и мёртвым, где заканчивается моя кожа и начинается протез. Провела — медленно, цифру за цифрой. Как слепой читает шрифт Брайля: кончиками пальцев, без торопливости, с тем вниманием, которое заменяет зрение.

— Это — не могила.

Пауза.

— Это — место, где ты выбрал жизнь.

И от этих слов — тех, простых, произнесённых в темноте, рядом с женщиной, которая водила пальцами по координатам на моей руке и не отворачивалась, — от них то, что четыре года стояло стеной, рухнуло. Не треснуло — рухнуло. С шумом, с осколками, с тем ощущением, что за стеной — пусто, и пустота — не страшно. Пустота — это место, которое можно заполнить. Не обязательно сейчас. Не обязательно всем. Но — можно.