Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 53 – Анна Грей

Три раза в неделю, семь утра, двор. Ребят стало больше — не пять-десять, а двенадцать, пятнадцать. Слух разошёлся: среди ветеранов, среди жён, среди тех, кто приходил не за терапией, а за принадлежностью. За ощущением «свой». За мужиком с одной рукой, который командует «ещё пять» и делает сам — протезом упираясь в асфальт, и от этого — не жалость, а злость: если он может — какого чёрта я не могу?

Глеб на тренировках — другой. Не тот замороженный, контролирующий мужчина, который сел в дальнее кресло на первом сеансе и выдавал по два слова за вопрос. Здесь — командир, который шутит и держит, который видит каждого и не отворачивается, который стоит рядом и ждёт, пока человек сделает сам. Здесь — живой. И от этого «живой» у меня каждое утро — комок в горле, когда я стою у окна с кружкой и смотрю, как он ведёт разминку.

Не комок. Не горло. Не штамп. Просто — смотрю и не могу оторваться, и чай остывает в руке, и я замечаю это только когда первый глоток — холодный.

Миша — бегал. Пятьсот метров, потом семьсот, потом километр. Молча, ровно. И однажды — в столовой, за обедом — сел рядом с Серёгой и Пашей. Не за отдельный стол, в углу, с наушниками. Рядом. И ел — пирожки Тамары Ивановны с мясом, и Серёга что-то рассказывал, и Паша молчал (Паша всегда молчал), и Миша — слушал. Без наушников. Оба уха — открыты.

Я стояла в дверях столовой с подносом и не могла войти. Потому что если войду — он заметит и замкнётся. А если не войду — увижу, как мальчик, который полгода назад решил, что жизни он не нужен, ест пирожки с мясом рядом с живыми людьми.

Не вошла. Стояла. Подносом прикрывала лицо. Потому что — непрофессионально.

Глеб бегал. По утрам, десять километров — но теперь иногда я бегала с ним. Не десять — три, иногда пять, задыхаясь на каждом подъёме, потому что моя физическая форма — бутерброды и двенадцатичасовой день — не выдерживала сравнения с его армейской.

Он не подстраивался. Бежал впереди, потом оборачивался, ждал. Когда я доползала — не хвалил. Тренировал.

— Спину ровнее.

— Не... могу... говорить... и бежать... одновременно.

— Дышишь ртом. Дыши носом.

— Я... сейчас... умру.

— Не умрёшь. Темп — свой, не мой. Спину ровнее.

Я бежала, и воздух обжигал горло, и ноябрь (уже почти декабрь) кусал щёки, и он — впереди, ровный, с той спиной-линейкой, которая теперь выглядела не как оборона, а как направление. Маяк. Беги за ним — не потеряешься.

На пятом километре — остановилась. Согнулась, руки на коленях, дыхание — рваное. Он вернулся — тихо, встал рядом, не касаясь.

— Три... минуты.

— Две.

— Три.

— Две. И подними голову. Смотри на деревья, не на асфальт. Голова вверх — дыхание открывается.

Подняла. Деревья — голые, чёрные, с мокрыми ветками. Небо — серое, низкое. Дыхание — выровнялось.

Он — прав. Когда смотришь вверх — дышать легче. Не только физически.

— Побежали.

И я — побежала.

Он готовил. На двоих — каждый вечер, если были вместе (через ночь, то у него, то у меня). Его квартира — менялась. На стене — мой рисунок: кактус с пистолетом, на салфетке, на скотче, на уровне глаз. Глупость. Я нарисовала — он повесил, как картину в Третьяковке. На полке — мой Ремарк, «Три товарища» (оставила, он прочитал за два дня). На подоконнике — два кактуса, перенесённые из кабинета. Рядом с его часами.