Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 52 – Анна Грей

Я закрыл глаза. И заснул — рядом с живым человеком, и мне не снилось ничего. Ни песок, ни провода, ни таймер. Темнота — чистая, тёплая, с её дыханием на моём плече. И больше — ничего.

Утро. Шесть часов. Её квартира.

Она спала. Я — не спал. Лежал и слушал её дыхание, и думал: координаты на предплечье — место, где я выбрал жизнь. А координаты этой квартиры — четвёртый этаж, Кунцево, четыре тысячи семьсот двадцать восемь шагов от моей двери — место, где я выбрал жить.

Разница — огромная. Выбрать жизнь — секунда, синий провод, вспышка. Выбрать жить — каждый день. Чайник. Кружки. Её волосы на подушке. Это — труднее, чем провод. Провод — секунда мужества. Жить — мужество без перерыва.

— Марина.

Она открыла глаза — сонные, карие, и на секунду — не помнила, где. Потом — вспомнила. И улыбнулась — той, с ямочками.

— Что?

— Ты уволишься?

— Откуда?

— Из центра. Ты не можешь быть моим психологом и... этим.

Она приподнялась на локте. Волосы — спутанные, на щеке — след от подушки.

— Я перевела тебя к Виктору Степановичу. Вчера. До того, как ты пришёл.

— До?

Я смотрел на неё. «До» — значит она знала. Раньше, чем я вышел из кабинета. Раньше, чем Лёха произнёс «дойди до неё». Раньше, чем я решил. Она — уже решила.

Не за меня — за себя. За то, что граница — профессиональная, чёткая — должна быть чистой, если её пересекаешь. Не размытой, не нарушенной — сдвинутой. Осознанно. По-взрослому.

— Я знала, что ты придёшь. Граница должна быть чистой. И я её сдвинула — осознанно. Не нарушила этику — пересмотрела. Для тебя. Для нас. Для того, что это — не «психолог и пациент», а другое. И «другое» не помещается в кабинет с двумя одинаковыми креслами. Ему нужно — вот это. Кухня. Подушка. Две кружки.

— Виктор Степанович — знает?

— Знает. Усмехнулся в усы. И ушёл. Потому что он — не из тех, кто запрещает взрослым людям.

Я встал. Прошёл на кухню. Помыл вчерашние кружки — обе. Заварил — зелёный (восемьдесят пять, четыре минуты) и чёрный (девяносто пять, четыре минуты). Поставил на стол. Два чая. Два запаха — травяной и терпкий. Два человека.

Она пришла — в моей футболке (нет, в своём свитере, потому что это — её квартира, и здесь — её вещи), босая, с ямочками, и села за стол, и взяла свою кружку — чёрный, крепкий. Я — свою, белую, в которую вчера налил ей зелёный, а теперь — себе.

Молчали. Тишина — домашняя. Не кабинетная, не дворовая. Та, в которой чайник остывает, и свет за окном — серый, и между двумя кружками на столе — не расстояние, а связь.

— Доброе утро, сапёр.

— Доброе, мозгоправ.

Он не «исцелился».

Я знала это профессионально, каждой страницей учебника, который стоял на полке и который не нужно было открывать. ПТСР не проходит за ночь. Не проходит за неделю, за месяц, за год. Иногда — не проходит никогда, и тогда вопрос — не вылечить, а научиться жить рядом. Как живут с хронической болью: не побеждая — договариваясь.

Но он — менялся. И я — видела.

Тренировки — официально. Виктор Степанович выбил зарплату — символическую, из тех сумм, которые в бюджетных организациях называют «материальным стимулированием» и от которых хочется спрашивать: «Это — за месяц? Или за час?» Глеб принял без обсуждения. Подписал договор — протезом придерживал бумагу, правой расписывался, и я подумала: первый документ за четыре года, который связывает его с миром. Не с судом — с миром.