Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 54 – Анна Грей

Кровать — больше не по уставу. Одеяло — скомканное, подушки — две, и вторая — моя, с вмятиной, которую он не поправлял, когда я уезжала. Оставлял. Как след. Как доказательство, что мне есть кому принадлежать.

Четыре тысячи семьсот двадцать восемь шагов. Он считал. Каждый раз. «Как сердцебиение, — объяснил однажды. — Считаешь — значит, живой. Не считаешь — значит, привык. А привыкать — нельзя.»

И я подумала: он прав. Привыкать к тому, что живой, — нельзя. «Привык» — это «перестал замечать». «Перестал замечать» — начало конца.

Антон — мой бывший муж — говорил: «Ты живёшь своими ветеранами. Они тебе ближе, чем я.» И я отвечала: «Неправда.» Но — правда. Потому что Антон видел мою работу снаружи — как нагрузку, как конкурента, как врага, крадущего меня по вечерам. Глеб — не видел снаружи. Глеб был внутри. Он и был — тот ветеран, которым я «живу». И разница между «живёшь ветеранами» и «живёшь с ветераном» — не предлог. Мир.

Лёха — во дворе, после тренировки. Коляска, сигарета, шапка.

— Ветер, ты что — счастливый?

Глеб стоял рядом, тянулся после бега. Посмотрел на Лёху — и ничего на его лице не изменилось. Или — изменилось так, что увидеть мог только тот, кто знал это лицо до: чуть мягче линия челюсти, чуть свободнее плечи. И глаза — серо-зелёные, которые раньше сканировали, а теперь — смотрели.

— У тебя лицо странное.

— Какое?

— Человеческое.

Лёха перевёл взгляд на меня. Я стояла с кружкой у входа — чай, чёрный, крепкий. Он подмигнул. Я отвернулась, чтобы не видел, что улыбаюсь. Он видел. Подмигнул ещё раз.

Сергей Палыч — трезвый. Четвёртую неделю подряд. Пришёл на сеанс (мой — он по-прежнему у меня), и в кармане — не один листок, а два. На первом — «Хреново, но меньше». На втором — дата. Когда последний раз пил. Четыре недели назад.

Я положила оба на стол, рядом с тетрадью. Посмотрела на него — на выцветшие глаза, на сеточку капилляров, которая бледнее, чем месяц назад.

— Сергей Палыч.

— Что, Мариночка?

— Вы — молодец.

Он расправил плечи. На тот сантиметр, который я научилась замечать. И который — стоил дороже, чем любой диплом на стене.

Виктор Степанович вызвал меня на следующий день. Кабинет, папки, фотография — горы, молодые лица. Трубка — в руке, незажжённая.

— Марина. Ветров — у меня. Официально. Бумаги подписаны. Ты свободна от него как от пациента.

— Я знаю.

— Знаешь. А я хочу спросить: ты уверена?

Я посмотрела на него — на седину, на усы, на руки, которые держали трубку бережно. Виктор Степанович. Афган. Тридцать лет — смотрит, как мужчины ломаются и — иногда — собираются. Он спрашивал не «уверена ли, что он — тот». Он спрашивал: «уверена ли, что выдержишь? Потому что жить с ПТСР — это не героизм. Это ежедневная работа, без выходных, и ты — психолог, и ты знаешь это лучше всех, и именно поэтому спрашиваю».

— Нет. Но — выбрала.

Он молчал. Трубка — в пальцах, медленно. Потом — кивнул. Коротко, по-военному, с весом.

— Берегите друг друга. Не друг от друга — друг друга. Разница.

Ушёл. Трубка — в кармане. И я осталась с этой фразой, которая легла на плечи, как погоны: тяжело, но правильно.

Ночь. Его квартира — Филёвский парк, однушка.

Я проснулась — и рядом пусто. Его половина — смятая, тёплая ещё. Секундная вспышка: где? что? И тут же — звук: кухня. Чайник. Щелчок.