Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 55 – Анна Грей

Не кошмар. Чайник.

Встала. Босиком, по холодному линолеуму. Прошла в коридор. Заглянула на кухню.

Он стоял у окна. Спиной ко мне. В трусах, босой, с кружкой в правой руке. Левая — без протеза. Протез — на тумбочке, в спальне. Культя — открытая, заканчивалась чуть ниже запястья, и в свете фонаря — того самого, починенного, рыжего — я видела рубец. Ровный, хирургический, бледно-розовый. Конец — и начало. Место, где его тело заканчивается.

Он не прятал. Стоял — и не прятал. Не от храбрости. От того, что в этой кухне, в два ночи, где на стене — мой кактус с пистолетом, и на полке — мой Ремарк, и на подоконнике — два кактуса, и на полке — две кружки, — прятать не от кого. И не нужно.

Спина — голая, с мышцами, которые двигались под кожей. Шрам на шее — белый, тонкий, ловил свет, блестел. На лопатке — ещё один, маленький, круглый, от осколка, старый. Зажившая точка на карте его тела, о которой он никогда не рассказывал. Другой выезд, другой провод, другой день, который закончился лучше.

Два шрама. Две точки на карте. И координаты на предплечье — третья.

Я подошла сзади. Обняла. Прижалась щекой к его спине — тёплой, живой. Сердце — под моим ухом. Ровное, спокойное.

Шестьдесят ударов.

Не сто сорок, как после кошмара. Не сто двадцать, как после флешбэка.

Шестьдесят.

Он не вздрогнул. Не напрягся. Положил правую руку поверх моих, обхвативших его живот. Держал. Молча.

— Кошмар?

— Нет.

— Тогда — что?

Он не повернулся. Моя щека — на его лопатке, его сердце — под моим ухом. Кружка — в правой руке. Культя — рядом с моей рукой. Не прятал. Не убирал.

— Просто — не хочу спать. Хочу стоять и знать, что ты — там. В кровати. Живая.

Живая.

Не «рядом». Не «со мной». Не «ждёшь».

Живая.

Потому что для человека, который четыре года просыпался в пустой квартире и слушал тишину, — «живая» — не слово. Координаты. Широта и долгота. Точка на карте, от которой можно отсчитывать расстояние. Без точки — карта пустая. Расстояния не существует. И ты — нигде.

Я стояла, прижавшись к его спине, и молчала. Потому что на «живая» нет ответа. Есть только — присутствие. Быть — там. В кровати. Живой.

— Иди ложись. Я — там. И буду.

Он допил чай. Помыл кружку — правой, одной. Поставил рядом с моей. Две кружки на полке. Его — армейская, зелёная. Моя — с надписью «Не разговаривай со мной до второй чашки».

Мы легли. Он — на спине, я — на боку, рука — на его груди, на рёбрах, там, где сердце.

Шестьдесят ударов. Ровно. Спокойно.

Через пять минут — его дыхание замедлилось, стало глубже, и правая рука на моём плече — расслабилась, и пальцы разжались.

Уснул. Рядом со мной. Без протеза. Без перчатки. Без стены.

Я лежала и слушала. Его дыхание. Его сердце. Тишину — не пустую, не казарменную.

Нашу.

И думала: он не исцелился. ПТСР — останется. Кошмары — вернутся. Флешбэки — будут. Бензин на заправке — собьёт с ног. Хлопок двери — отбросит в Сирию. Это — надолго, или навсегда, или неизвестно.

Но он — живой. С протезом, с кошмарами, с координатами на предплечье, с двумя кружками на полке.

Живой. И не один.

И я — рядом. Не спасательница. Не психолог. Не мозгоправ.

Просто — рядом.

Как свет. Как фонарь, который наконец починили.

Новый год в ветеранском центре — не праздник. Протокол.

Виктор Степанович объявил за две недели: вечер, тридцать первое декабря, восемнадцать ноль-ноль, общий зал. Для ветеранов и их семей. Кто хочет — приходит. Кто не хочет — тоже, потому что Виктор Степанович не из тех, кто принимает «не хочу» как ответ, когда речь — о людях, которые слишком хорошо умеют быть одни.