Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 60 – Анна Грей

Я стоял. Во дворе, в снегу, с ней рядом. И впервые — не считал шаги.

Не потому что забыл.

Потому что — не нужно.

Я — здесь. Она — здесь.

И то, что внутри, — не пепел.

Огонь. Маленький. Тёплый.

Живой.

Январь.

Шесть ноль три.

Квартира.

Чайник. Щелчок. Вода.

Я стоял на кухне и слушал, как закипает. Звук — тот же. Чайник — тот же. Кухня — та же: тряпка на крючке, губка у раковины, полотенце — вчетверо.

Но на столе — две кружки.

Её — с надписью «Не разговаривай со мной до второй чашки», подарок мамы на тридцатилетие. С отколотым краем — уронила на прошлой неделе, я подклеил: протезом придерживал, правой мазал клей, и клей попал на палец, и она смеялась, и я — тоже, и от этого кружка — ценнее, чем новая. Потому что на новой — нет истории. А на этой — есть: скол, клей, её смех и мой — непривычный, неуклюжий, четыре года не работавший по назначению.

Моя — армейская, зелёная, с облупившейся эмалью на ручке, которая помнит четыре года одиночества. И два месяца — не одиночества.

На тумбочке в спальне — три вещи: часы (командирские, от отца, тикают — ровно, надёжно, как сердцебиение), протез (снял на ночь, культя уставала, мышцы ныли — привычная боль, с которой я научился засыпать, а она — научилась не вздрагивать, когда я ворочаюсь), и перчатка. Чёрная. Кожаная. Сложенная пополам, как карта, которую больше не нужно разворачивать, потому что маршрут — известен.

Протез — надел. Без перчатки. Пальцы — механические, силиконовые, функциональные. Не мои — но мои. Часть, которая не чувствует, но работает. Как характер. Как жизнь: не идеальная, но — рабочая.

Она спала. В моей кровати, которая перестала быть казарменной. Одеяло — скомканное. Подушки — две. Вторая — с вмятиной от её головы, которую я не поправлял, когда она уезжала к себе. Оставлял. Как след. Как доказательство, что ей есть — кому принадлежать.

На стене — её рисунок: кактус с пистолетом. На салфетке, на скотче, на уровне глаз. Глупость. Единственная глупость в квартире, где четыре года не было ничего, кроме уставного порядка. И именно поэтому — самая ценная вещь. Ценнее часов, ценнее протеза. Потому что часы — от отца, и протез — от государства, а кактус с пистолетом — от неё. И в нём — всё, что я не умею назвать: юмор, и тепло, и тот особый вид любви, который не говорит «люблю», а рисует кактус с пистолетом на салфетке и подписывает: «Это ты.»

На полке — книга. Ремарк, «Три товарища». Она оставила, я прочитал за два дня. На последней странице — карандашом, её почерком, мелким, торопливым: «Ветер, мы — четвёртые.» Я не стал спрашивать. Знал.

На подоконнике — два кактуса. Её — с длинными иголками, сухой, упрямый, привыкший к одиночеству. Мой — с мягкими, тот, что расцвёл розовым в ноябре. Бутон давно опал, но кактус — стоял. Живой, зелёный, рядом с её. Два часовых на посту. Один давно привык стоять. Второй — заступил и остался.

Вышел на пробежку. Январь, Филёвский парк, темно, минус двенадцать. Снег — настоящий, январский, сухой, хрустящий, и каждый шаг — как щелчок затвора: чёткий, ритмичный. Десять километров. По маршруту, вбитому в тело: от подъезда — направо, через двор, мимо детской площадки (качели починили, наконец, и теперь — не скрипят, а молчат, и от этого молчания — спокойнее, потому что скрип — это звук, а звук — это проверка, а проверка — это тело, которое не верит, что мир — безопасен).