Книга Сумрачный волкодав и Проклятая фея смерти, страница 8 – Ольга Консуэло

Однако всё было именно так — Яуконар Вигюрбьёрг продела всё это без малейших угрызений совести, а в смерти Юусгримссона винила вовсе не себя, а Мьюра, сумевшего получить признание задержанного на следующий же день после ареста. Откровенно говоря, особой заслуги Мьюра в этом не было — Юусгримссона доконали страх перед будущим и чувство вины, но Вигюрбьёрг было проще поверить в то, что это коварный следователь неведомым образом вынудил Лаугейра признаться, чем в то, что в глубине души жених ее поступков не одобрял, хотя и помогал ей в совершении преступления.

Даже учитывая ту неприглядную правду, которая открылась ему после развода, Мьюр категорически не понимал, как можно так поступить со своей семьей.

Родители, бабушка, два брата: младший и старший — ради дедова наследства Яуконар уничтожила всех. Наследство, конечно, было немаленьким: квартира в центре Анафа, большой загородный дом в самом престижном пригороде столицы и еще один — в элитном поселке на берегу Лазурного моря — в совокупности тянули больше чем на сто миллионов нузов. Но даже если отбросить моральный аспект содеянного, Мьюр не понимал, как девушка вообще на это решилась, ведь она была самой очевидной подозреваемой, а любое проклятие оставляет следы. Да и цена за наложение проклятия была высока — безвозвратная утрата части магического дара, тем большей, чем сильнее было наложенное проклятие.

Уверенность этой годившейся ему в дочери девицы в собственной безнаказанности поразила Мьюра. Конечно, она использовала специальный ритуал, чтобы стереть свою связь с наложенным на родных проклятием, но всё равно, даже без признания Юусгримссона они бы нашли ее по тем следам, которые остались уже от этого ритуала. Однако Вигюрбьёрг признавать этого упорно не хотела и на всех допросах обвиняла Мьюра в том, что это он во всем виноват, потому что заставил Лаугейра признаться и тем самым вынудил ее убить жениха. В конце концов Хундграхт был вынужден передать дело другому следователю, но и коллега никуда не продвинулся, не сумев пробиться через нежелание подозреваемой признавать свою вину.

Так что в том, что на затерянные в Льдистом море Лаунтские острова, куда пожизненно ссылали тех, кто нарушил запрет на наложение проклятий, Вигюрбьёрг отправилась нераскаявшейся, Мьюр себя не винил. А вот в том, что не проследил в тот день за тем, чтобы на камеру Юусгримссона наложили дополнительную защиту — да. Конечно, никто не мог предположить, что после уничтожения семьи у Вигюрбьёрг могло остаться достаточно магических сил, чтобы наложить смертельное проклятие еще и на жениха. Об этом Мьюру твердили и коллеги, и начальство, и врачи в санатории. И с объективной точки зрения они были правы, умом Мьюр это понимал.

Но у него было предчувствие, из-за которого он и добился разрешения на усиление магической защиты камеры Юусгримссона. Добился, но не проследил за тем, чтобы эту самую защиту наложили немедленно. Не проследил, потому что в тот день, соблазнившись столь редкой в Анфе осенью хорошей погодой, решил пообедать не в столовой МОП, а в расположенном неподалеку от здания министерства кафе «Каштан» и заодно прогуляться по Каштановому бульвару, на котором это кафе и находилось.

Ну и прогулялся. И встретил Лиесту с Таугой, которые прошли мимо, бросив на него одинаковые холодно-презрительные взгляды. Поведение бывшей жены Мьюра нисколько не задело, а вот то, что и Тауга окончательно и бесповоротно вычеркнула его из своей жизни — еще как. Он так и не смог принять, что та девочка, которую он семнадцать лет считал своей дочерью, которой читал на ночь сказки, водил гулять и в кино, помогал делать уроки, которую утешал, когда она плакала, и смешил, когда она грустила, относится к нему как к совершенно чужому человеку.