Книга Пропавшая истинная, страница 40 – Лана Нежная

Рассказал. Основное. Без деталей, без крови и окопов прошлых войн. Она слушала внимательно, изредка кивая.

На берегу Катя достала из пакета плед, постелила на траве. Рядом положила полотенце и контейнер с фруктами.

— Эмм… отвернись, — попросила меня.

Послушался, как выдрессированный пёс. Повернулся спиной, глядя на верхушки сосен.

Слышал, как шуршал её сарафан, как мягко упала ткань на плед. Слышал её лёгкие шаги. Она шла к воде.

Развернулся.

Катя стояла на берегу, спиной ко мне. Уже в воде по колено. На ней был купальник. Чёрный, раздельный, самый обычный. Но главное было не в нём. Главное — она.

Красивая.

Она собрала волосы в высокий пучок, завязывая их резинкой, и шагнула глубже. Лопатки чуть торчали, было видно каждый позвонок на бледной спине. Она ещё не оправилась от болезни. Но для меня она всё равно была самой красивой на свете.

Скинул футболку, пошёл за ней. Прямо в шортах. Сравнялся с ней. Протянул руку. Она схватилась. По коже, там, где соприкасались, пробежал лёгкий разряд. Не статика. Связь. Пусть она не чувствовала, но она была.

Зашли уже достаточно далеко, вода доходила мне до уровня живота. И тут она резко отскочила в мою сторону, вскрикнув: — Ой! Ой-ой…

Обхватил её за плечо, чувствуя, как она вся вздрогнула: — Что? Катюш, что?

— Я на что-то колючее наступила, больно…

Подхватил её на руки, развернулся, понёс на берег.

— Куда? Я тяжёлая… Поставь меня… — возмутилась она, пытаясь упереться руками мне в плечи.

Не выдержал, фыркнул.

— Насмешила. Тяжёлая. И своя ноша не тяжела.

— Что?

— Ничего, Катюш, ты как пушинка. Сиди уже и не дёргайся.

Она вся напряглась. Мышцы — вернее, то, что от них осталось — натянулись как канаты. Вцепилась в мою шею мёртвой хваткой. И почти не дышала. Но запаха страха не было. Тогда почему так напряглась? Стеснялась?

На берегу усадил её на плед. Она тут же потянула полотенце, обмоталась им. Стеснялась своего тела или меня? Хрен поймёшь этих людей, а особенно — свою пару.

Взял её ступню. Там был порез. Неглубокий, но кровь шла, капая на песок. На ракушку наступила.

И тут я совершил ошибку. Я слишком сильно вдохнул.

Запах меди. Запах её крови.

Волк, почуяв кровь своей пары, снёс все барьеры. Секунда — и я уже был не человек.

— Ой… — только и услышал я от Кати.

А этот дурень уже уткнулся мордой в её ступню и жадно облизывал пятку, зализывая рану.

Катя начала дёргаться. Она не понимала, что он ей рану лечил.

— Серый, хватит… — она завалилась на спину, пыталась убрать ногу. — Серенький, щекотно, прекрати! — смеялась она и дёргалась, пытаясь увернуться от него.

Этот дурень не понимал её возмущений. Он видел кровь. Он должен был устранить угрозу. Язык шершавый, горячий, он старался достать до пореза.

Но в какой-то момент нога исчезла.

Воздух стал другим. Мелькнула ослепительная белая шерсть. И напротив, на песке, вскочила Луна.

Шерсть на загривке стояла дыбом, уши прижаты, губы оттянуты, обнажая белые клыки. Она скалилась и рычала.

Рычала на меня.

Катя

Разговор на крыльце вышел совсем не таким, как я его себе представляла.

Я хотела извиниться. Хотела сказать, что была неправа. Но на его тихую, почти отчаянную претензию я вдруг вывалила всё. Всё, что копилось внутри. Все свои страхи, свою человеческую, примитивную непонятливость.