Книга Пропавшая истинная, страница 1 – Лана Нежная

Катя

Я не бежала от жизни. Я просто ехала на свою последнюю остановку.

Старенькая «Калина» подпрыгивала на колдобинах, и каждый удар отдавался тупой, ноющей болью под правой лопаткой.

Дорога в Черёмушки не была дорогой в привычном смысле слова. Это была скорее идея дороги — две колеи, между которыми упрямо пробивалась трава, и редкие заплатки из гравия там, где когда-то, наверное, пытались что-то ремонтировать. Я выключила кондиционер и открыла окно, пытаясь дышать. Воздух здесь был густой, настоянный на запахе прелой хвои, скошенной травы и цветущей липы. Он казался почти съедобным.

Я прижала ладонь к боку. Под тонкой тканью рубашки прощупывалась она. Моя личная, эксклюзивная, неоперабельная.

— Шесть месяцев, Катерина. Максимум семь, если организм решит поупрямиться, — сказал врач, не глядя мне в глаза.

Мама упрямилась восемь. Я, видимо, буду скромнее.

Деревня возникла из марева жаркого дня внезапно, словно выплыла из тумана. Одна улица, двадцать домов. Два с заколоченными окнами, один с провалившейся крышей. Мой был последним. Дальше начинался лес — густой, тёмный, даже в полуденном солнце казавшийся почти чёрным. А чуть в сторону, судя по карте, была речка.

— Ну вот и всё, — тихо сказала я отражению в зеркале заднего вида.

Отражение смотрело на меня светлыми глазами с бледного лица, которое когда-то было красивым. Теперь кожа была прозрачной, почти пергаментной, под глазами залегли тени — не от недосыпа, а от усталости, которая копилась годами и наконец-то прорвалась наружу. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями. Губы — бледные, без следа помады.

Почти тридцать один год. Квартира. Работа в бухгалтерии. Мать, которая ушла, когда мне было девятнадцать. И вот теперь — шесть месяцев тишины.

Я заглушила мотор. Тишина обрушилась на меня не сразу. Сначала она была робкой, потом набрала силу и наконец придавила к сиденью плотной, ватной стеной. Ни гула трассы, ни соседей за стенкой, ни бесконечного, сводящего с ума городского шума. Только стрёкот кузнечиков и где-то очень далеко — еле уловимое журчание воды.

Я сидела в машине ещё минут пять, глядя на покосившуюся калитку. Мне не было страшно. Страх остался там, в городе, вместе с проданной однушкой, сочувственными взглядами коллег и белыми стенами онкоцентра. Здесь, в этой глуши, была только я и мой личный таймер.

Дом оказался хуже, чем на фото в интернете. Бревна потемнели от времени, зелёная краска на ставнях облезла, превратившись в лохмотья. Но крыша была целой, а печная труба не выглядела совсем уж безнадёжной.

Внутри пахло пылью, мышиным помётом и старым деревом. Я обошла две пустые комнаты, открыла кран на кухне — из труб с грохотом плюнула ржавая вода, а потом пошла чистая, ледяная, с привкусом железа.

— Сойдёт, — сказала я пустоте. Голос прозвучал чужим, хриплым и тихим.

Разгрузка заняла почти два часа. Я была глупой: решила, что если буду делать это медленно, то не устану. Но тело, которому и так приходилось тратить все силы на борьбу с болезнью, взбунтовалось. Сумки с одеждой и постельным бельём. Полотенца. Пакеты с едой. Коробки с книгами — взяла с собой только те, что любила, остальные раздала. Небольшой набор посуды. Аптечки — целых три: обезболивающие, жаропонижающие, противорвотные. И маленькая, чёрная коробочка с морфином в ампулах — на самый крайний случай. Врач в хосписе выписала с грустной улыбкой: «Надеюсь, не пригодится».