Книга Помещица, страница 137 – Алёна Цветкова

— Каждый, кто пойдёт за мной, получит по рублю, когда мы закончим, — хмуро добавила я, надеясь, что хотя бы это сработает.

Кто-то хмыкнул:

— Всё равно не поможет! Молебен надо заказывать.

— Хорошо, — отрезала я. — Если придёте все, то я ещё закажу молебен за свой счёт, когда мы закончим.

На следующее утро у ворот поместья толпились не только мужики, но и их жёны, подростки, даже старики с кошёлками для сбора жуков. Рубль, подкреплённый молитвой, оказался убедительнее просто молитв.

Однако, когда мы вышли на поля, я поняла: проблема куда страшнее, чем я представляла. На колосьях висели гроздья кузек. Проклятые жуки жрали моё зерно и размножались, размножались и жрали моё зерно ещё больше.

Бордосская смесь, на которую я так надеялась, показала себя слабо. Парижскую зелень и лондонский пурпур я использовать не хотела, слишком ядовиты, слишком рискованно для людей и почвы. Оставался один путь: ручной труд и традиционные средства.

На рассвете, когда жуки ещё сонно цепляются за колосья, мы шли по полям с вёдрами, наполненными керосином. Стряхивали вредителей прямо в ядовитую жидкость, хруст под пальцами и резкий запах стали нашими постоянными спутниками.

Потом варили адскую смесь в больших котлах: настой полыни и вонючее мыло из щёлока и конопляного масла. Остывший раствор заливали в бочки и везли на поля. Там макали в них веники и размашисто разбрызгивали по посевам. Запах стоял такой, что слёзы наворачивались даже у самых стойких. Потом прямо по влажным от настоя колосьям рассыпали табачную пыль, она прилипала, создавая барьер, который жуки не решались пересечь.

Работа была адской. Спины гнулись от усталости, руки покрывались царапинами и волдырями от едких настоев, одежда пропитывалась потом и запахами полыни. Мы остановили все стройки, мобилизовали женщин и детей старше семи лет. Но в день получалось обработать не больше десяти десятин пшеницы, а всего её было шестьдесят.

Рожь, овёс и ячмень защитили проще: вдоль краёв полей пропахали глубокие борозды и залили их керосином. Это создало барьер, который останавливал часть вредителей. Мы надеялись, что после них останется хоть что-то, потому что сил на обработку всех зерновых просто не хватало.

Через шесть дней мы валились с ног. Одежда превратилась в грязные лохмотья, ладони были в трещинах, а глаза красные от недосыпа. Но когда я прошла по полям, проверяя результат, сердце сжалось от облегчения: колосья стояли крепкие, нетронутые, воздух пах полынью, а на лицах крестьян впервые за долгое время появилась улыбка.

— Выходит, полынь не слабее молитвы, — усмехнулся один из мужиков, вытирая пот со лба.

— И полынь, — ответила я. — И общая работа.

Он кивнул, не споря.

А молебен я всё же заказала. Обещала же.

Бордоскую жидкость, кстати, мы использовал осенью, когда взялись за восстановление сада. И она показала себя очень хорошо: деревья и кустарники избавились от парши.

В последний день я возвращалась с поля, еле волоча ноги от усталости. Всё закончилось. Мы победили жуков и спасли пшеницу. Поэтому, несмотря на многодневную усталость, которая, словно почуяв, что пришло моё время платить по счетам, навалилась с утроенной силой, я шла домой, улыбаясь во все тридцать два зуба.

Я уже предвкушала, как завтра устрою себе выходной: буду целый день валяться в постели, читать и приходить в себя после шестидневного марафона. И никаких жуков, от которых сохла и чернела кожа на ладонях. Никакой полыни, от запаха которой болела голова и тошнило. Никакой табачной пыли, которая забивалась и в волосы, и в одежду, и в нос — и от которой зудело всё тело и першило в носу так, что казалось, будто, чихая, высморкаешь все свои мозги.