Онлайн книга «Помещица»
|
Больше всего мне понравился местный бакштейн — сыр, который варили «немчуры» из Старой Норки. — Немчуры, барышня, аж в саму столицу свои сыры отправляют, — расплылась в широкой улыбке дородная купчиха, ловко, одним взмахом ножа отрезавшая от больших кусков прозрачные лепестки для дегустации. — Хорошо живут, богато. А секреты свои хранят пуще девичьей чести. Уж сколько народу пробовали такие сыры повторить, а всё одно… Ни у кого не выходит. Я кивнула: — Ничего удивительного. Если все знать будут, то обязательно кто-нибудь повторит, — улыбнулась я. Во рту до сих пор оставался приятный солоноватый кисловато-острый вкус. Пожалуй, надо купить брусочек. — Да кто ж повторит-то! — фыркнула купчиха. — Говорят, немчура свои сыры в подвалах по несколько месяцев держат. Откуда ж у наших такое терпение-то? Нашим-то всё побыстрее надо… Сквасил молоко, подогрел в печи, в клинки вылил да придавил чем. А как простокваша стекла, так сразу и на ярмарку… Вон его сколько… Она махнула рукой, указывая на горку странных треугольных мешков на прилавке. Я видела их, но посчитала каким-то другим продуктом, не сыром. Впрочем, строго говоря, он сыром и не был — ни по вкусу, ни по виду. Больше всего клинковый сыр был похож на прессованный творог. — Говорят, — между тем продолжала делиться со мной нюансами ассортимента купчиха, — в Костроме наш купец стал сыры делать… Как его фамилия… Она наморщила лоб и закатила глаза, вспоминая фамилию костромского сыровара. — Балдин какой-то, что ли… Бландин, что ли… — пробормотала она. И тут же, вспомнив, засияла широкой улыбкой: — Бладин! Точно! Говорят, его сыры в Москве очень популярны. Слышала, он сначала где-то под Тверью сыры учился варить. А потом и вовсе в Швейцарию ездил… Ну вот как так, а? Опять я всё упустила! Хоть садись в поезд и обратно в Москву езжай… Ну ведь ясно, что купец этот в Верещагинской школе обучался! Вряд ли в Твери больше одной школы сыроваров. ГЛАВА 54 На следующее утро мы наконец-то отправились в поместье. Карета тащилась по снежно-грязевой каше медленнее черепахи, а мне уже невмоготу было сидеть на месте и ждать. Так не терпелось увидеть, что и как сделали за время моего отсутствия! Груня пару раз присылала телеграммы, но последняя пришла почти сразу после похорон — больше двух недель назад. Дорога заняла гораздо больше времени, чем в мороз или в сухую погоду, и домой мы добрались уже в сумерках. Саша, измученная тряской, лежала на скамье, положив голову мне на колени. Когда карета остановилась у непарадного входа, Алёша вынес её на руках и сразу попал в лапы Груни. Я слышала, как она отдаёт команды резким хриплым голосом: приказывает кому-то отнести барышню в её покои, а молодому барину показать его комнаты. О том, что приеду не одна, я сообщила Груне сразу, как только решение было принято. Потом, когда Сашу унесли, а Алёшу увели, Груня заглянула в карету. Увидев, что я всё ещё сижу на скамейке, она, забыв про приличия, заявила: — И долго вы собираетесь сидеть в карете, Лариса Дмитриевна? Если вам так опостылел деревенский воздух, то вы могли бы остаться в Москве. Теперь-то вас никто не упек бы в дом скорби… — Я тоже рада тебя видеть, — искренне улыбнулась я. Соскучилась по своей Груне, которая иногда была совершенно невыносимой. |