Книга Невеста уральского ведьмака, страница 20 – Виктория Крафт

— Когда сил наберёшься, тогда и можно. Всё можно. А пока по двору ходи, туда-сюда. Как маятник. Чтобы тело помнило, чтобы ноги не забыли, что такое жить.

Я умылась. Вода обожгла лицо. Колодезная, с запахом железа. Хорошо. Потом села за стол. Он дал кашу, гречневую, с маслом. И чай с травами. Горький. Я ела медленно, но ела. Знала: надо.

После завтрака он поднялся.

— Пойду по делам, — сказал он. — Травы надо собрать. Пока солнце. Потом дождь будет. К вечеру. Чую.

Он взял мешок, посох, вышел. Дверь за ним закрылась. И стало тихо. Так тихо, что я услышала, как дышит дом. Как потрескивают половицы. Как где-то за печкой возится мышь. Как за окном, в лесу, перекликаются птицы — негромко, осторожно, будто боятся кого-то разбудить.

Я осталась одна.

Села на лавку, у печи. Грелась. Смотрела на огонь. Маленький, живой. И думала. Обо всём. О жизни, о смерти, о нём. О нас. О будущем, которого нет. Но которое будет. Обязательно. Потому что верила. Потому что хотела. Потому что ждала.

И тут скрип. Где-то в углу, за печкой. Я вздрогнула, обернулась. Никого. Пусто. Только тень, только мрак, только тишина. Я замерла. Прислушалась. Скрип повторился. Потом ещё. Потом шорох. Будто кто-то маленький ходит. Будто кто-то старый. Будто кто-то свой.

Я смотрела в угол. Долго. Не дышала. И увидела.

Он вышел. Медленно. Из тени, из мрака, из ничего. Маленький, с ладонь, может, меньше. Мохнатый, серый. С бородой, с усами. Глаза — бусинки. Угольки. Живые. Настоящие. Наше. Русское. Уральское. Своё.

Он стоял и смотрел на меня. Долго, внимательно. И вдруг замер. Будто увидел что-то, чего не ждад, удивился.

— Ты... — сказал он. Голос был тонкий, шершавый, будто ветер в трубе. — Ты меня видишь?

— Вижу, — ответила я. — Вон ты. Стоишь. В углу. За печкой. Маленький. Мохнатый. С бородой.

Он открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл. Потом почесал затылок. Потом посмотрел на меня.

Долго,внимательно,проверял,решал, верить или нет.Потом сказал:

— Ну и дела. Вот так дела. Сто лет тут живу. Двести. Может, больше. Никто меня не видел. Никто не слышал. Никто не замечал. А ты пришла. Девка. Молодая. Чужая. И видишь. И слышишь. И говоришь. Со мной. Как будто век. Знакомы. Тьфу ты. Чудище лесное. И впрямь чудище. Глаза-то. Глаза. Серые. Большие. Всё видят. Всё знают. Всё понимают. Ну и дела. Вот так дела.

Я не обиделась. Улыбнулась только. Потому что знала: он не злой, просто удивляется. Он старый всегда тут жил. Ему можно. Своим — всё можно. И слово. И шутку. И чудище лесное.

Я встала. Медленно. Подошла к столу. Взяла глиняную плошку. Налила молока. Из крынки. Того, что Арсений утром принёс. Отрезала хлеба. Корочку. Ржаную. Свежую. Положила в плошку. Туда где его место.

— Дедушка, — сказала я. Тихо. Ласково. — Не обессудь. Чем богаты, тем и рады. Молоко. Хлеб. Прими. Уважь. Не серчай.

Я с добром,уважением, с поклоном.

И поклонилась. В пояс. Как бабушка учила. Как надо. Как по-русски.

Он посмотрел на плошку. На молоко. На хлеб. Потом снова на меня. Хитро так с прищуром. Как будто не старый. Как будто не дедушка. Как будто мальчишка. Озорной.

— А ты, я гляжу, знаешь, — сказал он. — Молоко. Хлеб. Поклон. Ласковое слово. Хорошая девка. Хорошая. Уважительная. Не то что другие. Другие бегут. Кричат. Крестятся. А ты привечаешь. Уважаешь. Знаешь. Давно тут не было такого. Давно. Всё больше — пришлые. Злые. Жадные. Всё им мало. Всё им надо. А ты — не такая. Ты — своя. Я чую. Своя.