Книга Невеста уральского ведьмака, страница 4 – Виктория Крафт

— Живее! Живее! — покрикивал он. — До Карагайской путь неблизкий! Надо до холодов успеть!

Карагайская. Казачья станица. Где-то на Урале. Отец говорил о ней с таким восторгом, будто это была не глушь, а земля обетованная. «Там золото под ногами! Там казаки, вольные люди! Там всё будет!» Мать крестилась и молчала. Я слушала и не верила. Ни одному слову.

Я смотрела на отца и чувствовала, как в груди поднимается что-то тяжёлое. Не злость. Не обида. Что-то хуже. Бессилие. Я знала: он не слышит. Ни меня. Ни мать. Никого. Он слышит только голос в своей голове. Тот, который зовёт его на Урал. Тот, который обещает золото. Тот, который шепчет: «Иди. Там твоё богатство. Там твоя жизнь. Там всё, о чём ты мечтал».

За окном шумел сад. Яблони стояли в цвету — белые, как невесты. Ветер с реки шевелил лепестки, и они падали на землю, как снег. Я смотрела на них и думала: «Вот так и жизнь. Цветёт. Потом падает. И никто не помнит». В горле першило. Голова кружилась. Я болела уже неделю. Сначала думала — простуда. Потом — жар. Мать поила меня малиной, парила ноги, но легче не становилось. А отец... отец ничего не замечал. Он видел только Урал. Золото. Клад.

— Аглаюшка, — в комнату вошла мать. Усталая, с красными глазами. Она плакала ночами, я слышала. — Ты как?

— Плохо, маменька, — честно сказала я. — Горит всё.

Она потрогала мой лоб. Вздохнула. Взяла за руку.

— Может, отложим? — прошептала она. — Скажу ему. Он поймёт.

— Не поймёт, — я покачала головой. — Ты же видишь.

Мать опустила глаза. Знала. Мы обе знали. С тех пор как отец вернулся из своей последней поездки на Урал — год назад — он стал другим. Сначала просто задумчивым. Потом — странным. Начал говорить о золоте, о кладах, о каких-то «людях, которые знают». Потом начал видеть сны. Каждую ночь ему снилась одна и та же гора. Пещера. Малахитовые стены. Голос, который звал его по имени. «Илья... Илья... Иди ко мне... Тут твоё богатство...»

Он просыпался в холодном поту. Шёл к иконам. Молился. Но утром снова говорил о Урале. Снова — о золоте. Мать крестилась и шептала: «Бес в него вселился. Бес».

Я тогда не верила. Теперь — не знала, чему верить. Я — Аглая Ильинична Ветрова, двадцати лет. Купеческая дочь. Образованная, читала книги, знала французский. Но что я знала о жизни? Ничего. Я выросла в тепле, в достатке. А теперь меня везут на край света. Больную. Умирающую.

— Аглаюшка! — в комнату влетел отец. Радостный, возбуждённый. — Собирайся! Выезжаем через час!

— Батюшка, — я попыталась улыбнуться. — Я слаба. Может...

— Слаба? — он нахмурился. Подошёл. Потрогал лоб. Рука была холодная. — Горишь. Ну ничего. Доедем — вылечим. Там воздух другой. Там горы. Там... — он замолчал. Глаза загорелись тем самым огнём, которого я боялась. — Там всё будет. Всё. Понимаешь? Всё.

Он вышел. Хлопнул дверью. Мать заплакала. Я обняла её.

— Ничего, маменька, — прошептала я. — Доедем. Вылечусь. Всё будет хорошо.

Я не верила в это. Ни на грош. Но надо было её успокоить.

К вечеру мы выехали. Три подводы. Кибитка для отца с матерью и младшими. Телега для вещей. И ещё одна — для сундуков, корзин, узлов. Я ехала в кибитке. Лежала на подушках, укрытая тулупом. Мать сидела рядом, держала меня за руку. Настенька и Поленька жались к ней. Митенька спал в углу, свернувшись калачиком. Маменька крестилась и шептала молитвы. А отец... отец сидел напротив, смотрел в окно и улыбался. Как будто видел что-то, чего не видели мы.