Книга Невеста уральского ведьмака, страница 51 – Виктория Крафт

— Не пущу! — маменька всплеснула руками, и голос её сорвался на плаксивый бабий визг. — Аглаюшка, свет мой, куда ж ты за ним пойдёшь? В саму темень, в погибель! Он же тебя волкам скормит али чуди подземельной отдаст! Гляди на него — у него ж один глаз мёртвый, лешачий! Родненькая моя, батюшка твой, может, уже упокойную песню поёт, а ты и себя погубить хочешь ради этой чертовщины? Не пущу, костьми лягу, а из дома не выйдешь!

Она рванулась к Аглае, вцепилась мёртвой хваткой в холщовый рукав её рубахи, мелко-мелко крестясь свободной рукой на пустой угол.

Арсений не шелохнулся. Он лишь медленно перевёл свой болотный, жуткий глаз на купеческую вдову, и та осеклась, прикусив язык. В избе похолодало.

— Матушка, — тихо, но твёрдо сказала Аглая, аккуратно разжимая её сведённые судорогой пальцы. В этот момент в ней говорила не испуганная девка, а взрослая, повидавшая виды Таисья. — Перестаньте выть. Батюшка жив, сердце моё это чует. Но если мы здесь останемся, его тайга сожрёт. И казаков сожрёт. Сами они из этих гор не выберутся.

— Да как же… с ним-то? С ведьмаком-то? — зашептала маменька, пятясь к печи и со страхом глядя на Арсения.

Арсений наконец шагнул вперёд. Тяжёлые сапоги глухо стукнули по половицам. Он не стал кланяться, но голос его прозвучал неожиданно мягко, с глубоким, утробным уважением:

— Справная вы женщина, Елена свет Дмитриевна. О дочери печётесь, то свято. Только зря вы меня в лиходеи пишите. Был бы я ей враг — давно бы урал её прибрал, ещё на тракте. Я её не губить веду — я её оберегать стану. Дорогу к батюшке вашему знаю только я. А Аглая… она мне там нужна. Без её глаза, без её сердца живого я Хозяйку не пройму. Мы вдвоём пойдём, матушка. И вдвоём вернёмся, батюшку под руки приведя. Так надо. Лучше так будет. Поверьте.

Маменька переводила взгляд с Арсения — сурового, нездешнего, но говорящего дело — на Аглаю, в чьих глазах горела упрямая, не девичья сила. Она шмыгнула носом, утёрла концом платка набежавшую слезу. Страх перед тайгой и колдовством ещё бился в её груди, но материнское чутьё подсказало: дочку теперь не удержать, она переродилась, стала другой. И ведьмак этот — её единственная защита.

— Господи… Спаси и помилуй, — выдохнула маменька, оседая на лавку. — Идите уж… Идолы проклятые. Живыми только вернитесь.

Вдруг из-за печного выступа, где пахло сухим навозом и старой золой, донеслось шуршание. Аглая замерла.

Из тёмной щели высунулся крошечный, с кулачок, нос. Мохнатый, с седой соломенной бородой. Домовой долго водил бусинками-глазами по мешкам, по узелку, потом воззрился на девку. Заговорил тихо, шелестяще, словно сухая листва в водосточной трубе:

— Ленты… гребни… мёд… К Самой собрались, горемычные. Ох, девка, ох, ведьмак… Знаете, за какой край дёргаете. А может, и не знаете. Но ладно делаете. Правильно. Она — царица под землёй, над землёй — хозяйка. К ней с поклоном надо, с лаской. Не с ружьём-самопалом, не с кайлом железным. С лентами. С уважением… Тогда, глядишь, выслушает. Глядишь, отпустит. Глядишь, не заберёт в камень.

Существо вздохнуло, шмыгнуло носом:

— А может, и заберёт… Но по-доброму. Не в смерть лютую, не в тлен гнилой. В память заберёт. В сказку. В вечность каменную… Ох, ведаете, что творите. Ладно, ладно…

Шорох стих. Домовой ушёл в подпечье, словно сок сквозь землю просочился. Аглая постояла, глядя на пустой угол, перекрестилась по старой привычке этого тела, затянула узел на мешке и шагнула к выходу.