Книга Невеста уральского ведьмака, страница 48 – Виктория Крафт

Аглая медленно поднялась на ноги. Её лицо сделалось белым, как станичный холст. Лихорадочная дрожь скрутила пальцы, но из глаз не упало ни единой слезинки. В глубине её зрачков внезапно разгорался тот самый ведьминский, непреклонный и страшный огонь, которому её учил разноглазый старик в чаще. Кабацкие сплетни и безумие сотника поставили крест на её мирной жизни.

— Он не сожжёт, — твёрдо, не своим голосом проговорила девочка. — Я не позволю.

Она круто повернулась и, не слушая призывающий голос матери, выбежала на темное крыльцо. Прямо у забора, соткавшись из ночного тумана, её уже ждал он.

Ведьмак с жуткими, разноцветными глазами — один светлый, как зимнее небо, другой тёмный, как болотный омут. Человек с памятью её домашнего кота, которого она когда-то держала на коленях. Он стоял в своем человеческом теле, высокий и рослый, с ножом и пучками колдовских трав под кафтаном. Он смотрел на неё так, как смотрят только на своих. На единственных. На тех, кого ждал всю жизнь. И он всё слышал сквозь открытые окна хором.

— Нам нужно идти назад, — сказала Аглая, глядя вглубь чернеющего леса. — Мне нужно найти отца и спасти сына сотника, пока их не сожрала тайга. Если этот парень погибнет, Савельев уничтожит мою маму и детей. Выдвигаемся. Сейчас же.

Ведьмак-кот долго молчал, не сводя с неё своего пугающего, преданного взгляда. Потом его губы тронула едва заметная, горькая улыбка. Лес вокруг них зашумел, словно принимая её волю.

— Путь будет тяжёлый, — наконец прохрипел он, расправляя широкие плечи. — Мы идём по следам живых. Попробуем вырвать их из пасти Хозяйки.

Аглая проснулась не от грохота, не от стука — от тишины, которая вдруг стала подвижной.

По избе ходили. Мягко, беззвучно, со ступни на пятку — так ступают те, кто веками учился не тревожить чужого сна и чужого лиха. Она приоткрыла веки. В оконце цедился ранний, сизый свет — еще не рассвет, а лишь сырое предвестие дня. Пахло сухой полынью, печным нагаром и чем-то обжитым, тёплым, ржаным.

Арсений стоял у чела печи спиной к ней. Большие, узловатые руки двигались споро, уверенно: мазнули холстиной, звякнули ремешком, уложили, увязали. На мгновение он замер, уставившись в туманное стекло, точно высматривал кого-то в глухой предрассветной хмари. Долго стоял. Потом шумно выдохнул сквозь зубы и снова принялся за дело.

Аглая села на лавке, потягиваясь. Тело отозвалось лёгкостью — чуткое, живое, послушное. За эти недели оно окончательно сладилось с её волей, обросло её собственной плотью. Настоящее. Её. Она больше не чувствовала себя воровкой, угнездившейся в чужой колыбели. Та, прежняя девочка — купеческая дочка Аглая, испустившая дух на тракте между Нижним Новгородом и Карагайской, — ушла. Истаяла без боли, как мартовский снег.

А она — Таисья, геолог, старуха, закрывшая глаза в хрущёвке на окраине Свердловска с облезлым котом на груди и гипсовым резным цветком на подоконнике, — осталась. Жила. Дышала полной грудью. Училась заново всему: шагать по зыбкой таёжной гати, говорить округлыми здешними словами, чувствовать. Бояться. Ждать.

Граница между Таисьей и Аглаей размылась, заросла травой. Может, души и вовсе не имеют имён, а имя — лишь одёжка, которую сбрасывают на пороге? Внутри-то у всех одно: пригоршня света, охапка тьмы да узелок памяти.