Книга Замковый кризис-менеджер, страница 3 – Виктория Крафт

Удача не пришла. В день выдачи диплома комендантша общежития сунула под дверь уведомление: освободить комнату в течение суток. Новый поток студентов уже ждал. Анна собрала нехитрые вещи в две сумки — одну с инструментами, другую с одеждой и одеяльцем, заранее купленным на распродаже. Искать жильё было поздно, да и не на что. Роддом принял её по полису, но роды начались рано утром прямо на пороге приёмного. Она рожала долго, измученно, но слыша первый крик сына, вдруг заплакала — от счастья, смешанного с ужасом перед будущим.

А потом — выписка, моросящий дождь и дорога на вокзал. Автобус, битком набитый промокшими людьми, трясся по серым улицам. За окном проплывали облезлые пятиэтажки, тусклые витрины, люди с тяжёлыми сумками. Город казался выцветшей декорацией, в которой не осталось места для неё и её сына. Анна смотрела на своё отражение в мутном стекле и видела уставшую девочку с запавшими глазами, прижимающую к груди бесценный свёрток.

Вокзал встретил гулким шумом и запахом хлорки, жареных чебуреков и мокрой ткани. Под ногами — липкий кафель, по которому бесконечно сновали люди с чемоданами и испуганными глазами. В зале ожидания, среди спящих на сумках пассажиров, она нашла свободную скамью в углу, подальше от охранников, и опустилась на жёсткое сиденье. Младенец захныкал, и она дала ему грудь, прикрывшись курткой. Сын зачмокал, затих, и его тепло медленно разливалось по её телу. Анна подняла глаза на стену перед собой — облупившаяся краска, пятно сырости, трещина в штукатурке. Профессиональный взгляд машинально оценил фронт работ, но руки не слушались. Сил не было даже пошевелиться.

За окнами вокзала сгустилась ночь. Фонари зажглись мутными оранжевыми каплями, и дождь в их свете стал похож на бесконечные серебряные нити, которыми небо пришивает землю к темноте. Анна смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри медленно оседает тишина. Страх выгорел ещё в роддоме. Осталась только безграничная усталость и странное спокойствие — как у человека, который дополз до края и знает, что дальше либо некуда, либо вверх. Она укачала сына, поправила одеяльце и прижала его к себе крепче. Спинка скамьи холодила лопатки, веки наливались свинцом, и мир стал терять очертания, сливаясь в единую серую пелену.

«Завтра что-нибудь придумаю, — билась последняя мысль. — Соцзащита, кризисный центр. Только бы не отобрали… Только бы продержаться…» Дыхание выровнялось, и сознание, словно устав цепляться за этот мир, поплыло, уступая тяжёлой, вязкой темноте. Анна закрыла глаза и провалилась в сон, не слыша больше ни шума поездов, ни объявлений диктора, ни плача чужого ребёнка, эхом разносившегося под сводами равнодушного вокзала.

Анна проснулась от холода. Скамья под ней была всё такой же жёсткой, а вокзальный шум — приглушённым, но неумолимым: объявления диспетчера, гул толпы, стук колёс где-то далеко под сводами. Она разлепила веки и увидела всё тот же облупленный потолок, всё то же рыжее пятно сырости на стене. Сын по-прежнему спал у неё на руках, завёрнутый в мягкое голубое одеяльце — то самое, которое она купила ещё на восьмом месяце, отстояв очередь на распродаже в детском магазине. Оно было тонкое, но тёплое, и пахло детским мылом. Анна помнила, как отсчитывала последние купюры на кассе: денег хватило впритык, зато у малыша будет своё, не казённое. Из-за этого одеяльца, из-за распашонок, пелёнок и подгузников, купленных заранее, теперь и не осталось ничего на съём жилья. Но она ни о чём не жалела.