Книга Конец партии, страница 102 – Мария Самтенко

В деле вообще слишком много этого самого везения. Насколько, что светлость даже вспоминает слова отца Николая: «Что, если все и случилось ради этого? Чтобы вы оказались здесь?».

— Главное, чтобы так не решили народовольцы и ваши старые приятели из абвера, — резюмирует Степанов. — Помните? Те, которые пытались зачистить вас в Мюнхене. После Глайвица они вроде бы отвязались, но я все равно беспокоюсь, Оленька.

Светлость прав, но с этим пока ничего не поделать — война. Надеюсь, что господа нацисты, которые использовали мой, скажем так, энтузиазм, чтобы убить адмирала Канариса, думают точно так же.

Отец Николай, кстати, умирает в больнице на третий день. Похороны проходят скромно, и светлость отговаривает меня от мысли их посетить — опасается повторного теракта. Но все проходит спокойно.

Следующие два месяца обходятся без каких-то серьезных происшествий. Надо сказать, меня это даже немного удивляет — я уже привыкла к подозрительной активности наших врагов.

Видимо, все, буквально все заняты войной.

Летом на фронте наступает коренной перелом — наступление фрицев захлебывается, инициатива переходит к Российской Империи. Но не все идет гладко, конечно. Не на уровне «немцы бегут», к сожалению! Бои идут очень тяжелые, да и блокады Ленинграда, вернее, Петербурга избежать не удается — фрицы подбираются со стороны Финляндии. Слишком маленькое расстояние!

Блокада, разумеется, не самоцель — нацисты планировали захватить город, но не потянули. Враг огрызается, мы несем потери, линия фронта постепенно смещается к границе, но до победы еще очень, очень далеко!

Больше всего я возмущаюсь в адрес Адольфа Гитлера, когда приходит срок рождать. Ребеночек появляется на свет двадцатого августа, в шесть утра. Мальчик.

Надо сказать, все проходит спокойнее и быстрее, чем я ожидала. Пока я отдыхаю в больнице — местные традиции рожать дома под присмотром врача, мага и повитухи я не разделяю — светлость, которого, конечно, никто во время процесса сюда не пускал, нервничает и поминутно справляется насчет моего самочувствия и самочувствия ребенка. А еще пытается придумать имя — те, которые мы подобрали заранее, мне почему-то разонравились.

И только заехавший поздравить нас Алексей Второй шутит, что это несправедливо: почему у него три девочки, а у Степанова сразу мальчик? Вот почему?

После долгих обсуждений наш сын получает имя Александр. Получается Черкасский Александр Михайлович. Нам со светлостью очень хочется назвать ребенка Алексеем, отказываемся только из-за нежелания Его величества. Звучат еще такие варианты как Михаил, Лев и Сергей, а еще всем нравится Роман, но останавливаемся таки на Александре.

Следующие несколько месяцев снова комкаются, чтобы со свистом пролететь мимо меня: привычные еще по моему миру хлопоты с младенцем занимают львиную долю времени. Достается и мне, и Степанову, и сестренкам, временно переехавшим ко мне после того, как Славик ушел воевать, и директрисе пансиона, и всяким нанятым мамкам-нянькам. В какой-то момент кажется, что все, меня погребло под лавиной материнства, но постепенно все приходит в норму. И на дела находится время, и на то, чтобы возобновить занятия с репетиторами — в институте пришлось взять академический отпуск — и, конечно, на войну с нацистами. Хотя последнее, на самом деле, и не прекращается.