Книга Конец партии, страница 11 – Мария Самтенко

Он рассчитывается, надевает пальто и уходит. Нам со светлостью тоже бы собираться, но до закрытия еще минут сорок, и получается так, что мы доедаем, что там осталось на столе, и лениво беседуем, обсуждая чужих жен с еврейскими корнями.

— Ладно, Оленька, пойдемте, — наконец говорит Степанов. — Смотрите, в нашем углу мы уже одни, если не считать того гражданина, который застрял в уборной. Очевидно, чтобы составить этому заведению, как вы выражаетесь, антирекламу.

Мы рассчитываемся за последнее, что нам принесли — какой-то неизвестный мне десерт — и собираемся. Надевая пальто, я все думаю, что же меня настораживало в словах Степанова. Вспоминаю: рядом с нами действительно сидел немец лет сорока на вид. Съел скромный ужин, вышел в уборную и не вернулся. Или вернулся? Раз светлость говорит, что нет, значит нет. И это почему-то царапает.

В памяти мелькает что-то почти забытое. Пивной зал «Бюргербройкеллер», где когда-то начался Пивной путч, сорокалетний немец, который уходит в туалет после ужина и пропадает. Нет, в школе мы это не учили. Просто еще в старой жизни я посмотрела документалку про покушения на Адольфа Гитлера. Кто же знал, что это может пригодиться?

— Михаил Александрович, нам, кажется, рано уезжать, — я осторожно касаюсь руки Степанова, скольжу пальцами от запястья к локтю поверх пальто.

Светлость оборачивается с вопросом в глазах.

— Да, Оленька?

— Боюсь, вам не очень понравится этот план…

Немца, пропавшего в туалете, зовут Иоганн Георг Эльзер. Это один из малоизвестных немецких антифашистов, пытавшихся избавить собственную страну от Адольфа Гитлера. В обычной жизни Эльзер был плотником, но сейчас он работает в каменоломне.

— Для чего? — нетерпеливо спрашивает светлость, и в царящей в закрытом пивном зале полутьме я едва могу рассмотреть выражение его глаз.

Авантюра, в которую я втянула Степанова, ему категорически не нравится. Вот начиная с предложения «спрятаться в подсобных помещениях пивного зала „Бюргербройкеллер“ и просидеть там до закрытия» и заканчивая всем, что за этим последовало. Светлость заявил, что соглашается только потому, что я неоднократно спасала ему жизнь, причем такими же авантюрными способам. Поэтому у меня есть некий кредит доверия.

Хотя мне, на самом деле, грех жаловаться. Светлость может шипеть сколько угодно, но если учесть, что он не ушел в гостиницу, а сидит со мной в темном пивном зале и держит на мушке бедолагу антифашиста, у меня не кредит доверия, а целая ипотека.

— Каменоломня, Михаил Александрович? Чтобы красть там динамитные шашки.

Услышавший перевод Эльзер морщится, как от зубной боли. Боюсь, ему не очень-то нравится сидеть на стуле под дулом пистолета, но без этого как-то не получилось. Слова, что мы хотим помочь, бедолагу антифашиста не успокоили, он пошел в отказ, так что от мирных переговоров нам пришлось перейти к угрозам.

Поэтому светлость сейчас и за переводчика, и за охранника. А Эльзер не отвечает, считая, что мы собираемся сдать его полицаям.

Делать это я не собираюсь, но оставить все как есть тоже не могу. Потому что тогда план Эльзера точно провалится, а с нашей помощью он может и выгореть. Что, если смерть Гитлера сможет изменить историю и спасти миллионы жизней?

Назад пути нет, я продолжаю рассказывать свою версию событий, светлость переводит это на немецкий, а пленник слушает — и даже я замечаю, как он старается не реагировать, чтобы не выдать себя.