Книга Конец партии, страница 120 – Мария Самтенко

И сегодня этим смогли воспользоваться наши.

— Предел дара, да? — шепчу я, а может, и не шепчу, не уверена, что могу говорить. — Это же все для этого, правда?

Может, не все, но последний этап этой партии точно был игрой нашей разведки. Они не могли упустить отличный шанс отправить в Фюрербункер человека, не входящего в ближайшее окружение Гитлера. Даже двух: меня и переводчика. Сам по себе он точно бы не прошел. А так смог дождаться, когда фюрер сконцентрируется на мне, забрал оружие у охранника и пристрелил обоих. Правда, я не совсем поняла, зачем меня решили предупредить. Знали, что это даст силы бороться?

Ладно, вот это точно можно выяснить позже. Сейчас главное узнать, как сбежать из проклятого бункера и не собирается ли наш разведчик зачистить меня как свидетеля. И сползти наконец с дивана! А то мне сейчас паршивее, чем после вчерашнего допроса.

Пока я пытаюсь подняться, переводчик стирает с пистолета отпечатки пальцев и протягивает мне руку:

— Ольга, постарайтесь встать. Не бойтесь! Сейчас мы с вами покинем бункер, и я доставлю вас в безопасное место. Оттуда вас переправят домой.

Кое-как поднимаюсь с дивана, хватаюсь за голову — ощущения такие, словно я пила три дня — на секунду закрываю глаза, и меня тут же подхватывают под локоть. Осторожно, но цепко.

— Ольга, нам нужно уходить. Сейчас здесь будет людно.

Да, точно. Сейчас сюда сбегутся нацисты, Ева Браун, овчарка. Хотя, может, и не сбегутся. Читала я, какая была атмосфера в Фюрербункере в последние дни войны. Если Гитлер уже написал завещание, они все только этого и ждут.

— Предлагаю потратить минуту и обставить все так, словно они с любимым охранником покончили жизнь самоубийством!

Удивительно, но мы с «переводчиком» выбираемся из Фюрербункера без происшествий. Стычка с личным адъютантом Гитлера, который, оказывается, караулил у двери, не в счет — только он открывает дверь, как я от стресса превращаю его в мумию. Нам удается запихнуть тело в шкаф, так что общему плану «изобразить суицид» это не мешает.

Больше никто к Гитлеру не собирается, поэтому мы покидаем бункер через выход со стороны сада Рейхсканцелярии. О часовом уже позаботились, и мы выбираемся к своим.

Бои за Берлин еще не закончились, и несколько дней я провожу в ставке генерала Чуйкова. Отдыхаю, общаюсь с военными и с немногочисленными гражданскими, и, конечно, прохожу все положенные проверки на лояльность: рассказываю все, кроме того, что я не из этого мира, и отвечаю на положенные вопросы. Много времени это не занимает, обращаются со мной уважительно, и я не вижу смысла выделываться. Надо так надо.

Когда товарищи убеждаются, что меня не перевербовали, я прошу передать весточку Степанову — и тут выясняется, что ему уже все известно.

Вернувшийся из Берлина «переводчик» передает, что ему поручили ввести меня в курс дела, и рассказывает, как все было.

Меня искали с самого начала, но это было непросто. Когда полиции удалось расколоть фрицев, участвовавших в похищении, след Георгия Николаевича уже затерялся. То, что меня хотели взять живой, внушало надежду, но не слишком-то облегчало поиски. Наши предполагали, что меня запихнули в концлагерь, но не знали, в какой именно. Степанов подозревал Освенцим и требовал, чтобы проверили спешно сворачивающего исследования «доброго доктора» Менгеле, еще кто-то склонялся к Флоссенбюргу, но изучить все сразу, не ставя под удар агентурную сеть, не представлялось возможным. Но тут пришли новости по линии наших резидентов в гестапо — нескольких высокопоставленных нацистов, схваченных за участие в заговоре против Гитлера, отправляли смотреть на какую-то пленную русскую женщину. Это стало зацепкой. Но не успели разведчики передать в Москву, что меня держат в тюрьме Плетцензее, как выяснилось, что фюрер потребовал меня к себе.