Книга На задворках Империи, страница 110 – Мария Самтенко

Вы ведь хотели, чтобы на вас смотрели, когда вы умираете? Правда?

Я говорю светлости и это, и еще много чего – но замолкаю, когда его дрожащие пальцы стискивают мои, и взгляд становится осмысленным. Кризис прошел. Обошлось.

— Все хорошо, – говорит светлость, пытаясь сесть. – Просто обморок. Все в порядке. Спасибо вам. А что там Герасим?..

О, ему, очевидно, просто прекрасно в водяном пузыре. И если у него внезапно нет второго – водного – дара, то результат, кажется, очевиден.

Я убираю водный конус, вода разливается по земле, тело Герасима падает лицом вниз.

Светлость поднимается на ноги и без особой уверенности говорит, что в прошлый раз, кажется, было хуже. Так что сейчас, может, обойдется и без последствий. Да, не сможет пару дней колдовать, но плевать.

Пожалуй, я склонна поверить: ну, Степанов хотя бы смог встать и улыбнуться. Еще бы обнять его для надежности. А то снова свалится.

— Ваша… светлость… – доносится откуда-то снизу.

Вот тут мы оба вздрагиваем от неожиданности. Вася! Живой! Приполз сюда, весь в крови! Ну надо же, Герасим его уже оплакал! Был, видимо, слишком занят, чтобы проверять, а мертв ли подстреленный светлостью товарищ.

Так, а что он бормочет? Просит прощения? Правда?

Глаза Степанова холодеют. И это уже точно не ледяной дар.

— Назови имя заказчика, и тогда его светлость подумает, – твердо говорю я. – Вы же не сами решили напасть. Ну, из-за низкой зарплаты и вредных условий труда…

Горе-телохранитель снова что-то бормочет, и светлость склоняется к нему, чтобы выслушать. Выпрямляется и скупо кивает.

— Теперь… вы… сможете… простить… меня?

— Да прощаю я тебя, прощаю! Спи спокойно, хотя, может, и выкарабкаешься. Вот, лежи и держи здесь. Я схожу, посмотрю Герасима, вернусь и нормально перевяжу.

Светлость прав. Мы не воюем с беззащитными, ранеными, даже с врагами. Суд и плен, но не убийство. Кое-как поднимаюсь, чтобы разобраться с Васиным огнестрелом:

— Идите, я перевяжу его. Я умею.

Степанов, шатаясь, идет проверять Герасима, а я – перевязывать раненого. Без турникетов и прочего неудобно, но это дело привычки. А вообще, Васе везет, что он отрубился. Так, теперь надо запомнить время. По моему опыту, если он не скончается в ближайшее время от шока, то выживет.

Краем глаза наблюдаю, как светлость доходит до Герасима, опускается на колени, щупает пульс, проверяет дыхание.

Закончив с Васей, подхожу к светлости. Тот встает и молча качает головой. Печали в прозрачных глазах ни капли, только ужасная усталость. Все его милосердие к врагам, очевидно, ушло на Васю.

— Ну как? – спрашиваю я. – Насмерть?..

— Похоже, все. Попробовал бы сделать что-нибудь с помощью дара, но, боюсь, сил уже не хватит. Я же все потратил, как он и хотел. Да и с медицинской точки зрения это бесполезно…

— Михаил Александрович! Только не говорите, что вы хотите поймать еще одно искажение дара из-за попытки оживить труп урода, травившего вас мышьяком!

— Даже не собираюсь.

Он говорит это с улыбкой, и глаза снова спокойные и прозрачные, как горная вода. И мне тоже становится легко и спокойно. Все позади.

Светлость вдруг тянется ко мне, убирает за ухо прядь волос. А потом обнимает, и где-то внутри становится невероятно тепло. Легко касается губами виска – и отстраняется, снова зарываясь пальцами мне в волосы.