Книга Имя Твоё, страница 126 – Ася Богданович

Потом я мягко, но без права на возражение отстранил её. Поднял чемодан и вложил ей в руки. Мои пальцы на мгновение сомкнулись поверх её пальцев.

— Иди, — сказал я тихо.

Она подняла на меня глаза. В них уже не было паники, не было протеста. Только глубокая, бездонная скорбь, которую теперь ей предстояло нести одной.

Я открыл дверь. В комнату ворвался ледяной воздух. На пороге Ирина замерла на одно дыхание, её силуэт чётко вырисовался на фоне грязно-серого света снаружи — хрупкий, невероятный, уходящий.

— Герхард… — она произнесла моё имя. Это было не слово. Это был стон. Молитва. Прощание.

— Береги себя, Ирина, — ответил я ей в спину, уже не видя её лица.

Она шагнула вперёд. Дверь закрылась за ней с тихим, но безжалостно-финальным щелчком. Я остался стоять посреди внезапно опустевшей, оглохшей комнаты, слушая, как на улице грубо рычит мотор, как включается передача, как звук начинает отдаляться, становится приглушённым, сходит на нет, растворяясь в нарастающем гуле артиллерии.

И только тогда, когда тишина после её отъезда стала абсолютной и невыносимой, я позволил себе опуститься на колени и издать тот единственный звук, на который ещё был способен, — почти беззвучный, разрывающий изнутри стон.

Ровно через час, как и было обещано, я стоял у проходной завода. В облаке дыма курили двое сапёров — они молча, отрывисто взмахнули рукой, приветствуя меня. Я попросил их подождать: мне нужно было забрать документы и в последний раз обойти это место, прежде чем оно превратится в груду щебня и пыли.

Тишина в цехах стояла абсолютная. Конвейеры застыли, словно окаменевшие исполинские змеи, и только дробное, одинокое эхо моих шагов нарушало гнетущий покой. Здесь, под сводами, ещё витал призрак жизни — запах металла, масла, человеческого труда. Но скоро не останется и этого. Я медленно направился в лабораторный корпус, чтобы изъять и уничтожить последние бумаги, которые там ещё оставались.

Каждая ступень лестницы отзывалась в душе глухой, тяжёлой болью. Я вспоминал, как когда-то взлетал по ним, одержимый дерзкими замыслами и наивной верой в своё великое дело; как потом поднимался в томительном нетерпении, стремясь поскорее увидеть Ирину; и как в последние призрачные дни брёл наверх медленно, с надрывом и почти с безмолвной скорбью.

Я толкнул дверь лаборатории и невольно отшатнулся. За столом, на своём обычном стуле, сидел Коэн.

— Ты что здесь делаешь?! — вырвалось у меня. — Почему не ушёл со всеми?

— Я, господин директор, с ночи здесь. Дела… все дела, — его голос был сух и спокоен. — Заполнил последние пробы. Будете в журнал переносить?

Я тяжело вздохнул и опустился на стул напротив — силы внезапно покинули меня.

— Все, кто не успел убежать, убиты, Коэн. Все…

— Знаю, господин директор. Знаю, — медленно кивнул он. — Но было не до этого. Эти новые, молодые… всё равно могут песку подмешать. Кто проверит?

Я не выдержал его взгляда и отвернулся.

— Где Ирина? — вдруг спросил старик, возвращаясь к реальности.

— Уехала. Час назад.

Коэн что-то прошептал на иврите — медленно, торжественно.

— Вы, кажется, были в неё влюблены, — произнёс он тихо, по-стариковски улыбаясь.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на этого старого, седого, упрямого человека, добровольно оставшегося посреди опустевшего царства мёртвых.