Книга Имя Твоё, страница 125 – Ася Богданович

— Надо полагать, это наша дамочка выпустила всех евреев? — усмехнулся он, выпуская струйку дыма в морозный воздух. — Всегда знал, что у неё добрая душа.

— Поверь, я готов выслушать всё твоё презрение, — тихо сказал я.

— Брось, Герхард, — он положил мне руку на плечо. — Ты за это время стал мне братом. А на её месте… я бы, возможно, поступил точно так же.

Я с воодушевлением поднял взгляд на своего товарища — впервые за последние часы на душе чуть потеплело.

— Гаудер отпустил её. Разрешил уехать, в сопровождении… но, как ты понимаешь, не в моём. Я… я только тебе одному могу довериться, — в моём взгляде звучала отчаянная, почти безмолвная мольба.

Дёниц долго смотрел на догорающий окурок, потом, не говоря ни слова, резко швырнул его в снег — тот оставил маленькую чёрную пропалину на белом насте.

— Герхард, — сказал он глуховато, — ты мог бы и не просить. Ещё тогда, на пороге, я дал слово. А свои обещания я привык выполнять — ещё с фронта. Жаль только, что мы там с тобой не встретились. — Он поправил фуражку. — Ну… пошли, что ли? Надо бы всё продумать.

Карта легла на стол. На полчаса мы с Деницем склонились над ней, как когда-то над тактическими планами. Я обводил дороги, вспоминал объезды и местность. Голос мой был ровным, деловым. Мой товарищ кивал, задавал короткие, точные вопросы. Потом мы раздобыли три канистры с соляркой — золото в этот час — и машину, полуторку, которая, чудом, ещё была на ходу. Всё было готово. Собрано, упаковано, продумано.

Оставалось меньше пяти минут.

Дёниц смотрел на Ирину спокойно, почти отрешённо. Она уже успела надеть то самое городское пальто — тёмное, строгое, словно сошедшее с довоенной фотографии. Потом перевёл взгляд на меня. И молча протянул руку.

— Я вернусь сразу же, как отвезу её, — сказал он негромко.

— Ты не успеешь. Останься в любой части, которую встретишь по дороге.

Он кивнул — коротко, по-солдатски.

— Прощай, Герхард.

Я обнял его. Крепко, как в последний раз, хотя мы оба делали вид, что это не так. Он повернулся к Ирине и протянул ей золотой портсигар — тот самый, который когда-то хотел выменять на коньяк.

— Держи, подруга. Может, пригодится. Нам уже точно ничем не поможет, — усмехнулся он.

— Я жду в машине, — сказал он тихо, развернулся и вышел, оставив нас наедине в комнате, где воздух вдруг стал тяжёлым — пропитанным всем, что мы не успели сказать, и всем, что сказать уже было нельзя.

За стеной ровно зарокотал мотор. Звук его был похож на отсчёт метронома — равнодушный, неумолимый, отбивающий последние удары перед тишиной.

Ирина стояла и смотрела на меня. Не глазами — всей своей душой, будто пытаясь выжечь моё изображение где-то внутри, в самой глубине, где уже ничего нельзя будет стереть.

Я сделал шаг и коснулся её щеки. Под пальцами кожа была влажной и холодной, будто уже мёртвой.

— Не хочу уезжать, — сорвалось у неё. — Не хочу мира, где тебя нет. Это не та цена.

— Цена уже заплачена, — прошептал я ей прямо в ухо. Крепко прижал к себе и закрыл глаза, стараясь запомнить её запах.

Ирина снова зарыдала — негромко, но так, будто эти рыдания выворачивали её наизнанку. Я держал её, гладил по спине, по голове, пока её тело не перестало сотрясаться в конвульсиях горя, и она просто обмякла в моих руках, тихая и бесконечно уставшая.