Книга Имя Твоё, страница 122 – Ася Богданович

— Я… я точно не знаю. Месяц назад всё остановилось. Я стала чувствовать себя по-другому. — Она смотрела на меня сквозь слёзы, и в её взгляде теперь был обычный человеческий страх. — Герхард, прости меня… Прости за всё. Ничего уже не изменить… Всё так чудовищно сложилось. Я не врала тебе ни в чём. Я люблю тебя больше жизни. Клянусь тебе. Но я не могла поступить иначе…

Она разрыдалась, наконец позволив себе эту слабость. Её тело содрогалось. Я стоял перед ней, и всё, во что я верил, всё, что ненавидел, всё, что любил, — смешалось в один сплошной, неразрешимый узел боли, вины и пронзительной, невыносимой нежности.

Я ещё несколько минут сидел молча, глядя на свои руки. Эти руки, которые столько оружия держали, теперь дрожали, как у старика.

— Никуда не выходи. И запри дверь, — сказал я, не поднимая на неё глаз. Голос прозвучал чужим.

— Герхард! — крикнула она мне вслед.

Я вышел, не оглянувшись.

День был серым и низким, небо висело грязным пологом. Плац, обычно звенящий от шагов и окриков, теперь походил на бредовый сон. Охранники, с лицами, искажёнными пьяной яростью или пустым безразличием, волокли из полуоткрытых бараков тех, кто не смог уйти, — скелетов в полосатых робах, уже не способных даже стонать. Приклады винтовок глухо стучали по головам, по костлявым спинам. Это была бойня, тупая и бессмысленная, последний акт жестокости системы, которая уже умерла, но чьи рефлексы ещё дёргались.

Некоторые офицеры, собравшись у штабного крыльца, уже распивали остатки шнапса. Их смех, громкий и истеричный, резал воздух, странно диссонируя с приглушёнными хрипами и ударами. Я прошёл мимо, не глядя.

Недалеко от ворот, в грязном снегу, лежало тело. Молодой ещё человек, в разорванной робе, прижавший к груди руки, будто застыл в последней молитве. Я узнал его. Это был тот самый еврей. Лицо его, обращённое к свинцовому небу, застыло не в выражении боли даже, а какого-то удивлённого, почти детского недоумения. Жестокая ирония — он не ушёл с теми, кого сам же и спас. Он остался здесь. Этот тщедушный паренёк, к которому я так ревновал Ирину, которого ненавидел и над которым смеялся, тот, кто трясся от одного моего взгляда, оказался в сотни раз смелее меня самого. Я постоял над ним, и мне показалось, что я прощаюсь с ним, как на похоронах своих товарищей. Я опустился на колено и провёл рукой, закрывая его глаза. Потом развернулся и пошёл в комендатуру.

Гаудер сидел уже один в своём кабинете. Он спустил очки на переносицу, оглядел меня поверх стёкол, но ничего не сказал.

Я сел напротив, не дожидаясь приглашения. Молча расстегнул кобуру, вынул пистолет и положил его на стол между нами, подтолкнув пальцами к коменданту. Металл глухо стукнул по дереву.

— Ты можешь пристрелить меня прямо сейчас, — сказал я, глядя ему в глаза.

Гаудер крякнул, будто откашливаясь.

— В этом нет необходимости, Герхард. Тебя пристрелят русские. Через пару дней, а то и часов. — Он медленно покачал головой. — А я не собираюсь марать мундир самосудом. В конце концов, никто из наших солдат не погиб. Так что закон чести здесь не применишь.

Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Позволь узнать, почему ты не притащил сюда русскую, которая взяла твои ключи? Это был бы твой единственный шанс. Так было бы правильнее. Теперь я буду вынужден послать за ней охранников.