Книга Имя Твоё, страница 119 – Ася Богданович

Тишина после его слов стала невыносимой.

— Что касается плена… — Гаудер медленно повторно обвёл взглядом собравшихся. — Попадание в руки красных со знаками различия вермахта и СС равносильно самоубийству. Только более… продолжительному и публичному. Личное оружие должно быть всегда при вас.

Пояснения к этой незамысловатой фразе Гаудера нам, как офицерам, не требовались.

Мы вышли из комендатуры в летящий на ветру мокрый снег. Дениц натянул воротник шинели и, прежде чем разойтись, протянул мне руку. Рукопожатие его было крепким, почти обычным, но в нём чувствовалась странная, прощальная напряжённость.

— Я думаю, ты можешь этого не делать, — сказал он тихо, глядя куда-то мимо моего плеча. — Гаудер, наверное, забыл, что ты к лагерю не относишься.

— Не делать что? — спросил я с усмешкой. — Не жечь евреев или не стрелять себе в лоб?

Дениц коротко, беззвучно ухмыльнулся.

— Приятного вечера, Герхард, — произнёс он так, словно эти простые слова были самыми важными сегодня.

Он отпустил мою руку, развернулся и как-то неуверенно пошёл в сторону казарм, его фигура быстро растворилась в вечерней мгле и кружащемся снегу.

— И тебе, Дёниц, — сказал я ему вслед, но он уже не слышал.

Ирина открыла дверь. Я сразу крепко прижал её к себе, даже не скинув шинель, облепленную ледяным снегом. Лишь после, уже на ходу, я снял верхнюю одежду — тяжёлую, пропахшую дымом, — а следом кобуру со связкой ключей. Они глухо стукнули о стол.

Она была нужна мне сегодня до физической боли. Мне требовалось это простое, человеческое чувство — именно сейчас, сию минуту. Я не хотел ни о чём думать, только ощущать сквозь ткань кителя её маленькое хрупкое тело под тонкой рубашкой. Я целовал её, прижимал к себе, задирал ткань. Руки мои дрожали, отыскивая тепло живой кожи.

Ирина обнимала меня в ответ — не страстно, а с бездонной, усталой нежностью. Она будто понимала, что дарит мне не наслаждение, а последнее прибежище. Мы упали на кровать, и я накрыл её всем своим весом, словно пытался укрыть от грядущего утра. Потом наступило забытьё — даже не страсть, а глухая, отчаянная попытка слиться, исчезнуть, стать единым целым, чтобы хоть на миг не чувствовать этой разрывающей пустоты внутри. Я толком не понимал, что делаю. Во мне накопилось столько чувства к ней — невысказанного, горького — а времени оставалось так мало, что всё это не укладывалось ни в ласки, ни в поцелуи. Это была попытка втиснуть в несколько часов то, что должно было растянуться на всю жизнь. Последняя, отчаянная сделка с судьбой.

Когда всё закончилось, я уснул мгновенно, как убитый — без снов и мыслей, провалился в чёрную беспамятную пустоту. Я не хотел больше видеть этот мир и знать его таким, каким он стал.

В пять утра меня разбудили редкие выстрелы. Поначалу я даже не придал им значения и ещё несколько минут лежал с закрытыми глазами, но затем услышал вой — протяжный, ледяной, пронизывающий. Это выла сирена тревоги.

Я вскочил, натянул одежду на влажное от холодного пота тело, рука нащупала на столе кобуру. Взгляд перед тем, как выбежать, метнулся по сторонам в поисках Ирины. Она стояла у окна, уже одетая, спиной ко мне, неподвижная, будто силуэт на фоне серой предрассветной мути за стеклом. Ни звука, ни движения — только эта отстранённая, леденящая поза. Времени на разговоры не было, и дверь за мной захлопнулась.