Книга Имя Твоё, страница 132 – Ася Богданович

— Бывшие офицеры и солдаты германской армии, — произнёс он, поднимая голову и обводя взглядом застывшую толпу, — сообщаю вам: война закончилась! Германия в лице фельдмаршала Кейтеля подписала акт о безоговорочной капитуляции.

В толпе прошёл негромкий, похожий на единый вздох гул. Кто-то рядом, а может, и сразу в нескольких местах испуганно прошептал: «А фюрер?.. Что с фюрером?»

Полковник услышал. А может быть, просто ждал этого вопроса — слишком уж вовремя наступила тишина. Он выдержал долгую, намеренно тяжёлую паузу, и в его глазах наконец мелькнуло то, чего он до этого не показывал, — неприкрытое, почти праздничное торжество. А затем он зачитал следующую строчку, выделяя каждое слово:

— Гитлер, не дожидаясь возмездия, застрелился в подвале рейхсканцелярии! — произнёс он громко, очень чётко, так, чтобы услышали даже те, кто стоял в самом дальнем углу плаца.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. В ней не слышалось ни разочарования, ни скорби, ни облегчения — лишь гулкая пустота. Третий рейх, за который мы убивали и умирали, за который хоронили товарищей и теряли себя, рассыпался в прах. А мы, стоявшие в грязи этого чужого, равнодушного плаца, сами были ничем. Прахом от праха.

Я стоял, глядя себе под ноги — на свои сапоги. Сколько они прошли, сколько вёрст отмерили по пыльным дорогам, по снегу и грязи, через пол-Европы, через всю войну… И вот теперь они стояли здесь, в чужой стране, на чужой, негостеприимной земле, где мы когда-то мечтали растить хлеб и строить новую жизнь. Прощай, Великая Германия. Прощай, фюрер. Прощай, моя жизнь — та, что была, и та, что могла бы быть. Я отдан на суд победителей и готов принять любую их волю. Я благодарен, что мне больше не нужно выбирать…

В середине мая мне вынесли странный, неожиданный вердикт:

— Так как вы являлись административным сотрудником концентрационного лагеря, принято решение, что дальнейшее ваше содержание на территории СССР нецелесообразно. Будете переданы для трибунала в союзническую зону оккупации в Германии.

Эти слова прозвучали сухо, официально, почти буднично, но для меня они означали лишь одно: в ближайшее время мне предстоял путь обратно — в Германию. Туда, где всё начиналось и где, вероятно, всё должно было закончиться. Я прекрасно осознавал, какой приговор ждёт меня на родине. Никаких иллюзий не осталось — ни капли ложной надежды, ни проблеска самообмана. Судьба моя была предрешена, и оставалось лишь покорно дожидаться её свершения.

В конце мая меня и группу других бывших старших офицеров погрузили в вагон и отправили эшелоном на запад — в американскую оккупационную зону. Трибунал должен был состояться в Дахау, там, где ещё недавно звучали команды на немецком языке и текли чужие страдания.

Поезд шёл неспешно, будто спешить уже было некуда, будто сама война, наконец выдохшаяся, позволяла передохнуть. В нашем вагоне витали слухи, передаваемые из угла в угол: готовится масштабный процесс. Суд над командованием вермахта. Имена Геринга, Гесса, Кейтеля всплывали вполголоса, словно призраки из другого, уже рухнувшего мира — величественного, чудовищного и навсегда ушедшего. Мы прекрасно понимали: на фоне этих фигур наша участь будет мелкой, почти незаметной. Нас не будут судить с театральной помпой перед мировой прессой, не станут делать из нас символов побеждённого зла. Но принцип был ясен: система требовала отчитаться за каждый винтик, каждую шестерёнку, приведшую в движение огромную машину уничтожения. А мы были этими винтиками.