Книга Имя Твоё, страница 133 – Ася Богданович

Нас везли не как людей — как вещественные доказательства. Чтобы подтвердить показания, проставить галочки в бесконечных протоколах, поставить подписи под чужими фактами, а затем убрать с глаз долой, обеспечив законность и торжество нового порядка.

По прибытии нас разместили в переоборудованном под следственный изолятор бывшем немецком административном здании. Толстые, сложенные из серого камня стены, тяжёлые железные двери, одиночные камеры — всё дышало незыблемой, почти прусской основательностью. Атмосфера здесь оказалась совершенно иной, нежели в советских лагерях: не было той всепроникающей, липкой сырости, что месяцами высасывала силы, не было пронзительного холода, от которого ломило кости. Но зато царила холодная, выверенная, почти методичная строгость, граничащая с глухой, тлеющей ненавистью. И эту ненависть мы чувствовали кожей — острее, чем где-либо в России. Там, в тамбовских лесах, нашими надзирателями были солдаты, исполнявшие приказ. Здесь же стояли люди, которые смотрели на нас не как на побеждённых, а как на убийц, оказавшихся в клетке.

«Подготовка» к процессу началась немедленно. В первый же день допроса со мной разговаривали два американских следователя в штатском. Они не кричали, не оскорбляли, не угрожали в привычном понимании этого слова. Говорили спокойно, почти устало, будто вели скучную канцелярскую беседу. Пока один из них — мощный, кряжистый мужчина с коротко стриженными волосами и тяжёлым, немигающим взглядом — демонстративно, не торопясь, не положил на стол увесистую дубинку из чёрной резины.

Вопросы сыпались чёткие, выверенные: структура лагеря, система снабжения, транспортировка заключённых, число этапов, маршруты. Когда мои ответы перестали их удовлетворять — слишком осторожные, слишком обтекаемые, — здоровяк, не меняя выражения лица, даже не повышая голоса, нанёс несколько точных, сокрушительных ударов в бок. Боль была оглушительной, лишающей дыхания, чёрной вспышкой перед глазами. Я услышал, как хрустнули мои рёбра.

Второй следователь тут же продолжил задавать вопросы. Ровным, бесстрастным голосом. Как будто ничего не случилось.

— Вы понимаете, Рихтер, — сказал он, неторопливо делая пометки в блокноте, даже не поднимая на меня глаз, — на процессе вы будете подтверждать показания. Признание вины облегчит процедуру для всех. А сопротивление… — он сделал короткую, выразительную паузу, и кончик его карандаша на мгновение замер над бумагой, — сделает её очень долгой и неприятной для вас.

Дальше пошёл стандартный, хорошо отлаженный набор «методов убеждения». Долгие, многочасовые допросы глубокой ночью, когда тело уже переставало слушаться, глаза слипались, а мысли вязли, — и именно в этот момент следователи задавали самые главные вопросы. Затем — стояние на коленях по многу часов в холодном, продуваемом всеми сквозняками коридоре. Бетонный пол вытягивал остатки тепла из коленей, из пальцев, из самой души. Мимо изредка проходили охранники — равнодушные, привыкшие к такому зрелищу, — и никто не бросал на меня даже короткого взгляда. А когда я уже начинал заваливаться на бок, когда спина и ноги сводило невыносимой болью, мне достаточно понятно, даже не повышая голоса, объясняли: я нацист, который очень скоро сдохнет.

За несколько дней до отправки в зал суда в камере внезапно погас свет. Дверь с лязгом отворилась, кто-то бесшумно вошёл сзади, и прежде чем я успел повернуться или хотя бы понять, что происходит, короткий, жёсткий удар чем-то тяжёлым обрушился на затылок. Сознание взорвалось белой вспышкой, а потом провалилось в липкую, душную пустоту.