Книга Имя Твоё, страница 37 – Ася Богданович

Прикурив сигарету, я устроился у окна. За стеклом медленно оживал осенний рассвет — бледное солнце цеплялось за верхушки сосен, длинные тени ложились на покрытую росой чужую для меня землю.

Сегодня было воскресенье — мой законный выходной. Завод, конечно, продолжал работать, дым из его труб поднимался в небо густыми клубами. Я иногда позволял себе не приходить в цеха в этот день, но сегодня эта свобода обернулась настоящей пыткой. Чёрт побери, как же я хотел увидеть Ирину!

Я метался по комнате: от заваленного чертежами стола — к неубранной кровати, от кровати — к окну, и снова назад. Пол скрипел под сапогами. Остановившись на середине, я несколько раз глубоко выдохнул, пытаясь выдавить из себя эту давящую тоску. Дёниц сегодня в лагере не появился, и от этого мука стала только сильнее. В полдень я всё же решил сам отправиться к женскому бараку.

Подойдя к покосившейся двери, я нарочито громко шаркнул сапогами по утоптанной земле, чтобы староста по бараку услышала моё приближение. Дверь тут же распахнулась, и на пороге появилась худая женщина лет пятидесяти с вытянутым, лошадиным лицом. Её глаза мгновенно оценили мои погоны, и на лице застыла подобострастная улыбка.

— Что угодно господину офицеру? — её голос звучал испуганно и услужливо.

— Мне нужна Нестерова. Она работает на заводе. Срочно вызови её сюда.

Женщина закивала с преувеличенным рвением, смешивая русские, польские и немецкие слова в невнятный поток:

— Сию минуту, герр офицер! Сейчас притащу её, сразу, моментально! — Она развернулась и скрылась в полумраке барака, откуда пахло сыростью и немытым телом.

Я остался ждать, чувствуя, как холодный ветер пробирается под мундир. Где-то в глубине двора кричала ворона, и этот звук сливался с отдалённым гулом завода. Я огляделся по сторонам, как преступник.

Ирина вышла, кутаясь в рваный платок, и ветер сразу принялся трепать его концы, словно проверяя на прочность эту жалкую защиту. Её лицо, отличавшееся тонкими чертами, выглядело теперь совсем острым. Меня кольнуло внезапное и неловкое понимание: я кормил её слишком мало. Голод, этот безжалостный ваятель, успел прорисовать скулы и нос чёткими, почти графическими линиями, обнажив ту внутреннюю структуру, которая прежде была скрыта за мягкостью плоти. И в этой своей новой, иссушающей красоте она казалась почти бесплотной, словно жизнь уже начала понемногу отпускать её, забирая обратно то, что когда-то дала. И всё же она была прекрасна. Прекрасна настолько, что смотреть на неё было больно.

Я молча кивнул в сторону глухой задней стены барака, где никогда никого не бывало. К моему удивлению, она, не говоря ни слова, пошла за мной, её стоптанные башмаки ступали почти бесшумно. Мне почудилось — а может, это было лишь желание, — что она была рада меня видеть.

Мы укрылись за углом, где нас скрывали длинные тени от крыши и груда пустых ящиков, пахнущих сырым деревом. Царила тишина, нарушаемая лишь скрипом веток о крышу барака на ветру. Я на всякий случай ещё раз огляделся по сторонам, моё дыхание вырывалось.

— Это тебе, — протянул я свёрток с тёплой одеждой.

Ирина взяла его и быстро развернула. Затем подняла на меня глаза — как мать смотрит на провинившегося сына, который принёс украденную вещь.

— Это… мне? — голос её дрогнул.