Книга Имя Твоё, страница 38 – Ася Богданович

— Да, — спокойно ответил я, стараясь скрыть волнение.

— Как?.. как же мне? — она тоже оглянулась и запнулась, не зная, что сказать.

— Просто наденешь и всё. Никто ничего не спросит. А если спросят — скажешь, что выдали на заводе.

Она ещё минуту стояла, разглядывая одежду, склонив голову набок и нервно подёргивая ногой. Вдруг пошёл дождь — сначала редкие капли забарабанили по моей фуражке, но почти сразу небо разверзлось сплошной стеной воды. Крупные, тяжёлые капли стекали по её лицу, попадая в полуоткрытый рот.

— Спасибо вам, — наконец произнесла она, поднимая на меня глаза.

— Послушай… Приходи сегодня. Просто поешь нормально. Я ничего тебе не сделаю, я же обещал, — выпалил я залпом, почти не переводя дыхания.

Она сглотнула, постояла мгновение в нерешительности, затем тихо сказала:

— Хорошо. Но только сегодня.

По моему лицу скользнула лёгкая, почти неуловимая улыбка.

— Иди в барак. Я пришлю охранника вечером.

Я видел, как дверь за ней закрыла та самая женщина с лошадиным лицом, бросившая на меня заискивающий взгляд. Я вытер капли с лица и решительно пошёл к себе, чувствуя удивительное трепетное волнение перед долгожданной встречей.

* * *

Пока я раскладывал на деревянном столе хлеб, сыр и консервы, она сидела у печки на куске старой овечьей шкуры, поджав под себя босые ноги. Огонь играл в очаге, отбрасывая тёплые блики на её бледную кожу. В воздухе пахло дымом и едой — странно домашний запах, от которого я уже отвык за эти годы войны.

— Можно мне помыться? — тихо спросила она. — Я давно не была в душе.

Я взглянул на неё спокойно, отмечая, как огонь золотил контуры её лица, делая его почти прозрачным:

— Можно. На полке лежит чистое полотенце. — Кивнул я в сторону ванной.

Вернувшись, она немного поела и снова устроилась на шкуре, будто ища защиты в этом клочке животного тепла. Влажные волосы тёмным ореолом обрамляли её лицо, и отдельные капли воды стекали вниз, исчезая в грубой ткани платья. Она смотрела на огонь заворожённо, и пламя отражалось в её широких глазах, делая их ещё более бездонными.

— Господин офицер… — она хотела начать что-то говорить.

— Можешь называть меня Герхард здесь. Не надо говорить «господин офицер», — сказал я неожиданно сам для себя, и эти слова прозвучали, как мне вдруг показалось, немного волнительно.

Она медленно повернулась ко мне, склонив голову набок, как птица, изучающая незнакомый предмет. Я вспомнил, как недавно говорил то же самое жене Гаудера, но сейчас эти слова наполнялись совершенно иным, глубоким смыслом. Я ловил себя на мысли, что жажду услышать своё имя из её уст.

— Я больше не приду, — ответила она, разглядывая свои исхудавшие пальцы.

Я начал качать головой, чувствуя, как что-то сжимается внутри, я так не хотел это слышать:

— Не говори ерунды. Ты здесь умрёшь. Очень быстро.

— Я знаю, — ответила она, и в её голосе не было страха, лишь горькая усталость, как у человека, уже много видевшего. — Ночью в бараке умирает пять-семь женщин. Мы выносим их на улицу, а потом их несут в крематорий. — Она посмотрела на меня, и в её взгляде читался безмолвный укор. Она поджала губы.

— Ты хочешь последовать по этому маршруту? — прозвучал я жёстко.

— Нет, — ответила она просто. — Никто не хочет умирать.

— Я это знаю, — сказал я, вспоминая последнее ранение.