Книга Имя Твоё, страница 41 – Ася Богданович

В этом не было ничего… как бы сказать… аморального. В Германии, с её имперскими устоями, браки, где муж значительно старше жены, были обычным делом. Даже поощрялись — мужчина должен быть зрелым, твёрдо стоять на ногах, чтобы вести семью. Я знал это. Понимал. Но меня всё равно не отпускало. Будто какой-то червячок засел в голове и точил, точил изнутри.

Я видел, насколько она ещё наивна. Наивна по-настоящему, не по-детски даже, а той особенной, почти святой наивностью, которая не знала, что мир умеет быть чудовищным. Как она верила в добро, в само добро, как в нечто незыблемое. Ту самую веру, которую я растерял где-то между химической лабораторией, где нас учили создавать новые вещества, и окопами, где мы учились убивать.

Я смотрел на её тонкие пальцы, на эту ещё детскую линию подбородка. И думал: «Что она вообще знала о смерти до этого лагеря?» Пила чай, наверное, где-то, спорила с подругами о пустяках. А мне… мне ничего не стоило пристрелить человека. Вскинуть винтовку, нажать на спуск — и всё. Ни дрожи в руке, ни сомнений. Профессиональный навык, как затянуть ремень потуже или почистить обойму.

Внутри меня словно что-то перевернулось. Я отвернулся, затянулся в последний раз и потушил окурок. Серая лужица дыма ещё мгновение дрожала в воздухе — и растаяла.

За три дня регулярного питания её лицо чуть порозовело, глаза перестали быть такими впалыми, в них затеплилась жизнь. И я захотел перевести её с тяжёлых работ куда-нибудь в заводскую лабораторию. Но нужно было придумать вескую причину. Просто так взять и перевести узника на лёгкую должность нельзя — это вызвало бы вопросы у Гаудера и его прихвостней. Лаборатория была местом относительно чистым и безопасным, туда брали не всех подряд. Требовался предлог, железное обоснование, которое не заставило бы Гаудера поднять бровь и начать копаться в моих мотивах.

— Интересно, что было бы, если бы мы встретились без войны… — продолжил я, глядя, как темнело за окном. — Где-нибудь в берлинской кофейне или … в «Массимо».

Я помолчал, запрокинув голову и наблюдая, как под потолком клубился табачный дым от моего окурка.

Конечно, я и раньше мечтал, чтобы войны не было, чтобы она поскорее закончилась. Но сейчас это желание стало… таким острым и конкретным.

Ирина не ответила, только пожала плечами, поджав губы. Медленно поднявшись, она двинулась к столу, и её вытянутая тень поползла по обоям. Опустившись на стул рядом, она подперла ладонью подбородок и замолчала, глядя в то же окно, что и я.

Становилось всё холоднее. Лагерь тонул в странном сернистом свечении. Солнце давно скрылось, но облака по-прежнему сочились этим желтоватым, мертвенным светом, будто сама ночь отравлена.

Окна бараков стояли тёмными, слепыми пятнами, словно лагерь зажмурился, не в силах вынести это неестественное сияние. Даже звуки казались приглушёнными — шаги постовых отдавались глухо, голоса терялись в плотном воздухе.

Я повернулся к Ирине и наблюдал за ней. В её задумчивом взгляде открывалась какая-то новая, незнакомая глубина.

— А что у тебя с рукой, Герхард? — её вопрос прозвучал неожиданно мягко, нарушая тишину.

Я машинально посмотрел на свою неподвижную левую руку, лежавшую на колене.

— Я говорил, что было ранение, — произнёс я, стараясь звучать небрежно. — Врачи играли в «отрезать или оставить». В итоге оставили — на память. Почти не работает. — Я лишь аккуратно пожал тем самым плечом.