Онлайн книга «Имя Твоё»
|
Эмма обязательно донесёт Гаудеру, что у меня вечером была заключённая. В этом я не сомневался ни секунды. Или, что куда страшнее, ей в голову могла прийти какая-нибудь её собственная, чокнутая идея. Эта женщина была непредсказуема, а значит, опасна вдвойне. * * * Утро встретило меня промозглой, липкой сыростью. Небо висело низкое и безучастное ко всему происходящему на земле. Воздух был тяжёлым, пропитанным влагой и сладковато-горьким душком тления — лагерь не успевал в последнее время справляться с таким количеством тел. В этот день прибыл большой этап. Гинке, и без того дышавший на ладан, захлебнулся неразберихой. Около двухсот новых узников, измождённых, с пустыми глазами, в лохмотьях, которые когда-то были одеждой, заполонили плац. Они походили на стаю животных, сбившихся в кучу. Охранники в своих шинелях, намокших от влажного воздуха, чертыхались, их лица были искажены раздражением и досадой. Где разместить эту ораву, если бараки и так ломились от людей? Вновь прибывшие, обессиленные долгой дорогой в забитых вагонах, хриплыми голосами просили еды и воды. Их пальцы, похожие на скрюченные ветки, судорожно сжимались в пустоту. Некоторые, не в силах больше стоять, падали на грязный, утоптанный плац и начинали беззвучно или громко кричать — кричать от отчаяния, боли, безумия. Но их быстро «утихомиривали» свои же. Этап пришёл с особым распоряжением командования — людей запрещалось расстреливать без причины. Шёл слух, что всех ожидала передача в другой лагерь. Но куда? Когда? Эта неопределённость действовала всем на нервы. Маузер, его тучная фигура в мундире, расхаживал среди этой живой, стонущей массы, которая походила на гигантского, умирающего дождевого червя: где-то она ещё шевелилась, пытаясь уползти с дороги, где-то её уже раздавили сапогом, а где-то она окончательно потеряла надежду и застыла, став бледным напоминанием о том, что когда-то здесь была жизнь. Мёртвых, тех, кто не перенёс дороги или умер уже на плацу, волокли за руки и ноги, относили в сторону и сваливали в груду. Остальные, апатичные или ещё полные трепетного ужаса, продолжали чего-то ждать — может, чуда, может, просто конца. У Маузера было красное от напряжения лицо, время от времени он с размаху пинал кого-нибудь из них сапогом в живот или в бок, хрипло бросая: «Утихомирься, свинья!» Я подошёл к краю этой человеческой трясины. Сделав глубокий вдох, я на русском, польском, чешском, немецком и идише прокричал в наступившую на мгновение тишину: — Химики! Физики! Инженеры! Есть такие? Не бойтесь! Вам дадут суп и одежду! Химики! Физики! Инженеры! Слова эхом раскатились по плацу, затерявшись в ропоте и стонах. Из двухсот человек сперва не отозвался никто. Лишь спустя долгую паузу из толпы медленно, как бы нехотя, поднялась худая рука. Я приказал ближайшему охраннику вывести его. Им оказался очень молодой парень, почти мальчик. Его одежда висела на нём мешком, а на ногах были стоптанные башмаки серого цвета на тонкой подошве. — Я инженер, — сказал он на немецком. На вид ему было не больше восемнадцати. — Какой ты, к чёрту, инженер? — усмехнулся я, окидывая его взглядом с ног до головы. — Я... я учусь, — поправился он, сжимая и разжимая пальцы. — Но уже работаю на заводе, так как учусь в вечернюю смену. |